Хаидэ
Шрифт:
— Она его люба.
— Ну и ладно, — угрюмо отозвался Нартуз, — у меня вон две женки, одна совсем моя, а вторая — Харуты. Хороша, только дура совсем. Ты скажи, теперь что? Будить надо, да? А как же владыки?
— Ты говорил со мной, упорный. Ты спал и рассказывал. Были времена, когда тойры сами владели своими судьбами. И помнили своих богов. Думаю, настала пора вернуть гордые времена. Ахатта проснется и вы проснетесь вместе с ней.
Он улыбнулся и пошел к выходу, откинув край ковра, скрылся в темном коридоре.
Нартуз снова достал стакан и, потряхивая, выбросил
— Мы даже имени их не помним, вот же как.
Кос быстро шел по узким коридорам, хмурился, все еще споря с Нартузом, шевелил губами, шепча слова. Когда впереди замаячила светлая высокая щель, замедлил шаги, оглядываясь. Тека там, в большой пещере, где собрались все умелицы, и сюда слышно, как они переговариваются и начинают песню быстрым речитативом, а потом кто-то смеется и вдруг вскрикивает, обрывая плавные быстрые слова.
Мягко ступив в боковой коридорчик, он вошел в нишу и привалился к стене. Лучше подождать, она там не будет долго, скоро выбежит, заботясь о спящих в их пещере сынах, и тогда он ее окликнет. Глаза Ткача остры, как иголки, протыкают голову, лучше ему в лицо лишний раз не смотреть. Кос поежился и присев на корточки, положил руки на колени. Ничего, он подождет. Подумает.
Все изменилось тогда еще. Когда безумная высокая сестра его женки натворила дел внутри горы. Да сама ли? Жрецы владели всем и конечно, ее головой и животом владели тоже. Вот только бывает всякое. Бывает так, что думаешь — лежит пес дохлый, камнем в башку убит, и даже мухи толкутся над слипшейся шерстью, как вдруг ощерился, зубами клац и ногу-то порвал. А то и убег. Может быть и жрецы, начать начали одно, а получили вовсе не то, чего хотели. Не вся трава растет по струнке. Иногда так раскустится, что и в стены залезет, и ничего, живет. Умелицы про то знают. Потому они толкуют свои ковры. Потому узоры их будто сами плетутся, хоть и задумываются сперва в голове. Он спрашивал, ночью, а Тека отвечала.
И прикрывая глаза, Кос снова вспотел, вспоминая ярко, будто перед глазами оно сейчас деется: вот он лежит, мокрый весь, дрожащий, аж колено дергается, а рядом Тека, навалилась на грудь, глаза в темноте блестят. Дышит сильно, придавливает его, смеется тихонько, чтоб не разбудить малышню. И шепотом рассказывает…
— Я тебя сама в ковре выплела, уж больно хотела. Но я ж и не знала, что — ты. Мимо ходил, а женка помнишь, уй, молодая была у тебя женка, задастая, а сиськи какие, до носа торчали. А я ткала и пела, нитки вязала, чтоб из сердца тащили тоску и всю ее в ковер забрали. А после смотрю — ишь-ка, так это же Коса узоры! И стала тебе вслед смотреть.
— Я помню…
— Ну ты не думай, я не ворожила. Умелицам ворожить нельзя, узор умрет, ковер выйдет плохой и случится страшное. С жизнями. Я только смотреть стала. И ты посмотрел.
— Я помню…
— Оно и было так соткано, еще до ковра. А узором меня просто в глаза потык`aли, смотри, Тека, смотри, дурная твоя голова, вот идет твое
— Да.
— Не горюешь, бык мой?
— Иди сюда…
Тека тогда их первый ковер спрятала. А он подумал — она лучше знает. Если решила ослушаться жрецов, значит, надо так. И плохого не делала же, просто не стала казать владыкам, что в ковре их любовь накрепко сплетена и до самых краев узоры общие. Пусть думают, что она для Коса женка до осени, ну, до зимы. Кос даже для виду других женок брал, иногда. Ну, почти для виду. А что ж он не бык, что ли. И молодой еще. Но после сразу к Теке. Если хорошо, чего брыкаться, что ж он дурак, что ли…
По коридору быстро затупали крепкие шаги, удаляясь. И Кос вскочил, тихо побежал следом, изредка оглядываясь на входы в другие лабиринты. Нагнал жену у самого входа в пещеру, тронул за круглое плечо.
— Тссс, — сурово шепнула Тека, — тихо ты, бычище. Не разбуди, а то на шею сядут. Не дадут передыху.
Одергивая чистый передник на широких боках, пробежала к спаленке, на цыпочках зашла, в рассеянном свете, протекающем через отверстия в потолке, внимательно осмотрела спящих в обнимку мальчиков. И вернулась, быстро поправляя волосы, заплетенные в толстые короткие косы на висках.
— Ну? Есть сядешь? Давай, поешь и расскажи.
— Не надо есть. Был я. Сказал пришлому.
— А он? Да сядь уже! И руки убери, не хватай.
— Он дурень совсем. Я ему дело говорю, а он талдычит, как уюха на сосне. Ую-ую, а чего, а если нет…
— Кос. Ты дело скажи, а ругать его потом поругаешь. Ну?
— Он с Нартузом был. А у входа — Бииви. Сидит, башкой крутит. Не нравится мне это, Тека.
— Ты Кос, большой. Большой ты дурень, мой Кос.
— Ну ты…
— Нартуз командует. Он упрямый бык, упрямей нету в горе. Если пришлый с ним бает, это наоборот, очень хорошо. А видно дело баяли, если Бииви посадили следить. Про малыша сказал ли?
— Сказал. А тот вскинулся, ох ох, живой что ли. Видишь дурень какой, он думал мы тут мертвого храним. А?
— Косище, — Тека присела напротив, заглядывая в лицо мужу круглыми блестящими глазами, широкое лицо ее вытянулось и постарело, становясь суровым. Сплетая и расплетая крепкие натруженные пальцы, заговорила протяжно вполголоса:
— Бедные вы большие быки, совсем забыли себя. Чего дивишься, что не знает об нас чужак? А сам ты знаешь чего о себе? О том, что делал твой дед, а прадед? Думаешь, как вы счас, все бегал по женкам да похвалялся, сколько детишков зачал, покрывая? Не знаешь. И он не знает. Потому и охает и дурные вопросы спрашивает. Только мы, самые умелицы, мы еще видим, узоры читаем. И не все рассказываем, тут вот (она приложила ладошку к тяжелой груди) храним. Но когда спишь, ты болтаешь, Кос. И сам мне рассказал, ой много. Потому тебе не странно, что малец вот уж цельную луну лежит, не дышит, не ест, но — живой. А пришлому — странно. Думай головой, Кос. Или меня спроси. А то просто расскажи и все.