Хадасса
Шрифт:
Ее тетя Тирца Горовиц встретила племянницу с распростертыми объятиями, поинтересовалась, как поживает муж, родители мужа, потом предложила ей посмотреть новинки, доставленные из Бруклина. Племянница пощупала шапочки, повязки, вуали, тюрбаны, кругленькие шляпки, потрогала мягкие, жесткие, бархатные, хлопковые экземпляры и засомневалась. Шляпки из шерсти, одноцветные, расшитые жемчугом, блестками, из тканей с рисунком… Она перебрала их с десяток, после чего решила полностью покрыть свой парик шелковой вуалью нефритово-зеленого цвета. Покрыла ею голову целиком, оставив снаружи каштановую челочку, выслушала комплименты в свой адрес, затем булавками закрепила вуаль на весь день. Дожидаясь счета у кассы, она бросила взгляд за окно и увидела, как он переходит улицу — руки в карманах, мягкая походка, непокрытая голова, причесанная ветром.
Шагнув на коврик у входа в дом Эдолфов, Сими и Элеазара, она не успела поцеловать мезузу, а двое близнецов с локонами в одинаковых круглых шапочках и костюмчиках уже открыли дверь. Затем прибежала сестра, впустила ее, похвалив вуаль, протянула вешалку. Сими заметила, что в руках у пришедшей ничего нет, покупки забыты, и ничуть этому не удивилась. Придется украдкой позвонить Ривке, та сходит к Липе за фруктами. Близнецы исчезли, и три девушки в белых платьях и колготках с уложенными в узел волосами повели ее в пропахшую птицей кухню. Младших девочек с косичками одну за другой подвели к рабочему месту, и старшая раздала им ложки. Сими надела на пришедшую кухонный халат и, застегивая его на ней, приступила к утреннему рассказу. Сестра всегда была словоохотливой. Могла в течение часа описывать минутное событие. Она, жена моэля, была весела, терпелива, покорна мужу, Богу и предана своим шестерым детям: безупречная еврейская жена.
— …Тувье проснулся очень рано, как большой, и позавтракал вместе с отцом…
Сими излагала это во всех подробностях, погрузив пальцы в муку, приглядывая за девочками у стойки и наставляя старшую, как варить овощи. У этой дородной женщины на все хватало глаз, ушей и рук. Женщина ходила за ней туда-сюда, стуча каблуками по плиткам пола, сравнивая свои чулки с чулками сестры, получившей разрешение носить те, что намного светлее.
— …Он вернется остриженным… у него такие красивые локоны, теперь их не будет!
Разминая тесто, женщина все время заставляла себя следить за рассказами Сими и вникать в них. Она снова увидела его, поневоле, несмотря на все свои молитвы и усиленную заботу о муже. Уронив кусочек теста на пол, она перепугалась, покраснела, но успокоилась: нет, Давид не мог пожаловаться раввину, она очень быстро освоила обязанности хозяйки дома, хорошо стряпала, убирала, тщательно готовилась к наступлению шабата, наполняла дом запахом плетеного хлеба, подсвечники были всегда начищены, скатерти белы, а традиционные одежды выглажены. С ребенком вышла задержка, это правда, но время придет, придет…
— Тувье готов к школе, — продолжала ее сестра, — у него феноменальная память, папа говорит, что он будет эрудитом, посмотрим завтра, как он станет облизывать алфавит, намазанный медом…
И она услышала, как старшая, Блими, четко произнесла по-английски: «Тувье становится настоящим евреем, и я буду очень гордиться им».
С приборами в руках Сими, работавшая вдвое быстрее нее, оперлась на секунду о прилавок и, сжавшись, погладила низ живота. Затем, как ни в чем не бывало, бросилась подготавливать столовую для мужчин и гостиную для женщин.
Ян стал гулять в западном квартале. Он рассматривал выступающие окна, башенки, витражи, завитушки, перила, навесы крыш. Изучал каждый проспект, запоминал фасады, роскошные въезды, обнаружил синагогу и определил расписание вечерних молитв. Иногда после обеда он отправлялся туда, чтобы послушать монотонное пение мужчин, а когда они выходили, следовал за ними, чтобы еще раз прислушаться к этому иному языку европейского происхождения. Там же находился великолепный сквер, своего рода городская гостиная в британском духе, с медным ангелом-фонтаном в центре. Матери, которых никогда не сопровождали мужчины, приводили сюда малышей,
По четвергам Шарль и Ян обычно проводили вечер в «Олимпико», кафе, расположенном в нескольких метрах от Лавки. На вторую встречу в ноябре месяце Ян опоздал. На своем коврике у двери он обнаружил посылку и решил открыть ее вблизи железнодорожного пути, пересекающего остров. С узелком под мышкой он перешел Парковую аллею, побродил по кварталу с башенками и огромными деревьями, повернул на север, затем уселся на цементный куб, повернутый к железной дороге, где проходили нагруженные зерном поезда. Положив перчатки под ягодицы, уткнувшись лицом в шерстяной ворот, он распечатал конверт, прикрепленный к свертку, вынул письмо:
Краков, 11 ноября
«Moj kochany moj drogi [5] ,
Наступил ноябрь, как быстро течет время. Прошло уже пять месяцев с тех пор, как ты уехал. Надеюсь, у тебя все хорошо и ты удобно устроился в квартале, красоты которого расхваливаешь мне. Посылаю тебе любимую бабушкину музыку, австрийский новогодний концерт, чтобы ты потихоньку погрузился в атмосферу предстоящей встречи нашего Рождества, которое наступит довольно скоро; к тому же слушать его одному мне теперь очень грустно. У нас обычная повседневная суета, тяжелое время года, много дождей, что не способствует улучшению моего здоровья. Я уже неделю болею острой ангиной, но скоро поправлюсь, главное — не падать духом. Петра навещает меня каждую неделю и очень хорошо ухаживает за мной. Рождество — через 54 дня. А ты уже купил себе билет?
Я заканчиваю свое письмецо и очень крепко тебя целую. Будь здоров и поскорей возвращайся. До скорой встречи, надеюсь. Дедушка».
5
Мой любимый, мой дорогой ( польск.).
Ян сложил письмо деда. Застывшими пальцами распечатал диск Венского филармонического оркестра и задумался. В первые дни нового года у них было традицией слушать новогодний концерт, который передавали после полудня. Когда начинала звучать мелодия вальса «Голубой Дунай», бабушка доставала остатки вчерашней праздничной трапезы, которой можно было наслаждаться часами. Сидя за столом у телевизора, Ян и его брат Сальвай с годами научились отличать быстрые польки от полек-мазурок, французских полек и вальсов. Смущенные и счастливые дети порой подглядывали, как дедушка и бабушка танцуют, надев на ноги тапочки для натирки паркета. Ян перечитал письмо деда, надел перчатки, сунул диск и письмо в узел, затем долго-долго рассматривал прямые, бесконечные рельсы, напоминавшие железнодорожные пути на его родной земле.
— Мы не знали, — всю жизнь повторял дед, упершись одним кулаком в колено, а другой положив на стол, — не знали, что поезда, пересекавшие картофельные поля, направляются в лагеря смерти.
Когда Ян посмотрел на часы, уже наступало время молитвы и по улицам, расположенным вблизи железнодорожного полотна, шли маленькими группами мужчины в сопровождении подростков в шляпах. В двойных гостиных горели хрустальные люстры, а плотные шторы были задернуты с тех пор, как мужья вышли из дома. Проходя мимо кошерной булочной на улице Бернар, Ян хотел заглянуть внутрь, но сразу отступил. Булочник в круглой шапочке, покрывающей верхнюю часть головы, с длинными прядями волос на висках, черной и белой бахромой, выглядывающей из-под фартука, прижавшись к витрине, торопливыми движениями очищал ивовые корзины. Ян перешел на другую сторону, миновал парк и вновь вышел на улицу Сен-Виатер.