Гвоздь в башке
Шрифт:
– Разве вы и отдохнуть не хотите? – удрученно спросил Котяра.
– Где, здесь? – возмутился я. – Тоже мне санаторий… Утром капельница, вечером клизма. Я лучше в новом теле отдохну. Где-нибудь в шахском серале или в садах Семирамиды. А пока время терять не хочется. Трудно вживаться в чужую эпоху, привыкнув к манной кашке и кефиру… Впрочем, какой может быть базар, ведь через три минуты опять увидимся.
– Воля ваша… – произнес Котяра тоном Понтия Пилата, умывающего руки. – Приготовьтесь,
– Не тапочки, а сандалии! – поправил я его. – Зачем утрировать. Они сейчас, наверное, дороже всей вашей клиники стоили бы. Это раз. И не за каким-то там фараоном, а конкретно за Тутмосом Великим, покорителем Нубии и Сирии. Это два.
– Марья Ильинична, действуйте! – взмолился Котяра. – Как мне все это осточертело! Фараоны, императрицы, минотавры!
Боль хлестанула, словно сотня плетей одновременно. Каждая плеть имела на конце что-то острое – шип или крюк. Впившись в трепещущую душу, они с корнем вырвали ее из полупарализованного тела.
Ампелида, афинская блудница
Мало просто свалиться куда-то и при сем уцелеть, надо еще проследить и подвергнуть критическому анализу все закономерности случившегося, что дает шанс когда-нибудь превратить случайное падение в осознанный и управляемый полет.
Так могли сказать многие. Например, пионер воздухоплавания – птеродактиль. Или изобретатель ранцевого парашюта штабс-капитан Котельников. Могли, но не сказали. Первый – по причине полного отсутствия разума, второй – из личной скромности.
Что же, придется взять эту миссию на себя. Но сразу уточню, что вышеприведенная фраза касается только полетов в ментальном пространстве. В реальном мире я расшибся бы, даже упав с дивана.
Считать толчки, возвещающие об очередном ответвлении генеалогического древа, уже вошло у меня в привычку, но теперь я старался уловить нечто иное – общую мелодию продвижения души по клавишам-ступенькам нисходящих поколений. Слух у меня, кстати сказать, идеальный – ведь раньше по одному перестуку колес я угадывал название очередной станции метро.
Хотелось предугадать – какой путь мне выпал на сей раз. Прежний, уже испробованный, или иной, уводящий совсем в другие края и другие этносы.
Привычный пологий спуск в прошлое быстро превращался в крутое пике, и предчувствие, резко обострившееся в ментальном пространстве, подсказывало, что в Киммерию меня больше не занесет.
Если весь конгломерат моих предков можно было сравнить с бесчисленными рукавами нильской дельты, то с привычного судоходного русла я свернул в какой-то малоизвестный, но бурный поток.
На сей раз я загадал себе остановиться на цифре семьдесят пять,
Восторг и ужас первых «душеходств» давно рассеялся, и сейчас меня интересовали три чисто прагматических вопроса: «Кто я? Где я? В каком времени нахожусь?»
Стояла ночь, и в этом не было ничего удивительного, поскольку люди, достигшие определенной ступени цивилизации (особенно люди семейные), предпочитают совокупляться в темное время суток.
С окружающим мраком боролся только масляный светильник, явно казенный, потому что такого закопченного, чадящего уродца нормальный человек в своем доме держать не стал бы. Насколько позволяло судить столь скудное освещение, я находился в довольно тесном помещении с низким потолком и несокрушимыми каменными стенами. Сквозь узкое зарешеченное окошко проглядывали звезды. Сам я возлежал на грубом деревянном топчане, едва прикрытом каким-то тряпьем.
Тюрьма да и только! Ну и влип.
Впрочем, это были только цветочки. Ягодки же состояли в том, что я сам был ягодкой (простите за скверный каламбур), то есть женщиной – судя по первым ощущениям, довольно молодой, но весьма обильной телом.
Надо полагать, что со мной только что совершили половой акт (каково осознать такое бывшему лейб-гвардейцу, викингу и шердену?). Лысый и пузатый старикашка, примостившийся на краю топчана, по-видимому, был моим любовником.
Ну я и докатился!
Интересно, кто этот урод – тюремщик, воспользовавшийся своим служебным положением, или случайный сокамерник, приголубленный из жалости.
Внедряться в душу прародительницы я не спешил, решив ограничиться позицией стороннего наблюдателя. Долго задерживаться в этой дыре, да еще в столь постыдном облике, не имело смысла, но я все же хотел определиться с местом и временем.
Особа, в которую я вселился, утонченными манерами не отличалась. Громко зевнув, она почесала свою натруженную промежность и бесцеремонно пихнула старика в бок.
– А ты, папаша, еще ничего, – сказала она. – Даже не ожидала. Навалился, как молодой.
– Когда делаешь какое-нибудь дело последний раз в жизни, надо поусердствовать, – назидательным тоном произнес старик.
Разговаривали они на греческом языке, хотя и понятном для меня, но сильно отличавшемся от ахейского наречия, бытовавшего во времена фараона Тутмоса. И на том спасибо! Слава богу, что куда-нибудь за Гималаи не занесло.
– Почему же последний? – девица жеманно изогнулась, едва не спихнув старика на пол. – Ночь впереди длинная. Спешить нам некуда. За все наперед уплачено. Целых пять оболов. Можешь хоть сейчас на меня залезать.