Гузла
Шрифт:
Положил он его на лошадь и отвез на кладбище, не подумав о том, что телу иноверца-грека не годится лежать в земле, освященной по латинскому обряду [101] . Вырыли они могилу на хорошем солнечном месте и похоронили чужеземца, положив с ним ханджар и саблю, как хоронят доброго воина.
Но прошла неделя — и заболел у Константина ребенок: губы его побелели, и от слабости он едва мог ходить. Печальный, лежал он на циновке, а раньше так любил бегать и резвиться! Но волею провидения пришел к Константину отшельник, который жил по соседству.
101
Православный, похороненный на католическом кладбище, становится вампиром, и наоборот. (Прим. автора.)
«Не
А тот лежал румяный и свежий, борода его отросла, ногти стали длинные и заострились, как птичьи когти. Рот был кроваво-красный, а могила полна крови. Константин поднял острый кол, чтобы пронзить ему сердце. Но мертвец закричал и убежал в лес.
Даже конь быстрее не мчится, когда стремя режет ему бока [102] . Чудовищный призрак бежал так, что сгибались молодые деревья, а большие ветки ломались, словно стали хрупкими от мороза.
Взял отшельник из ямы земли, смешанной с кровью, и натер ею тело ребенка. То же самое сделали Константин и Мильяда. А вечером они сказали: «В этот час умер злой чужеземец». И когда они говорили, собака завыла и спряталась в ногах своего хозяина.
102
Турецкие стремена плоски, похожи на башмаки и остры по краям, поэтому они служат шпорами. (Прим. автора.)
Распахнулась дверь, и, нагнувшись, вошел в горницу великан. Сел он, скрестив ноги, и голова его касалась потолка. Он смотрел, улыбаясь, на Константина, а тот глядел на вампира, околдованный его взглядом.
Но отшельник раскрыл книгу и бросил в огонь веточку розмарина. Потом он дунул на пламя и, направив на призрака дым, заклял вампира именем Иисуса. Вскоре вампир задрожал и бросился к двери, словно затравленный волк.
На вторые сутки, в тот же час, снова завыла собака. Вошел человек и сел. Ростом он был, как бравый рекрут, и в упор смотрел он на Константина, чтоб околдовать его взглядом. Но заклял его отшельник, и вампир убрался восвояси.
А на третьи сутки в горницу вошел маленький карлик, который мог бы сидеть верхом на крысе. Все же горели глаза его, словно факелы, и зловещим был взгляд. Но отшельник в третий раз прочитал заклятья, и он исчез навсегда.
Экспромт [103]
Снег на вершине Пролога не белее, чем твоя грудь. Безоблачное небо не синее твоих глаз. Золото твоего ожерелья не так сверкает, как твои косы, и лебяжий пух не так нежен на ощупь, как они. Когда ты открываешь рот, я вижу, что зубы твои подобны миндалинам без кожуры. Счастлив твой муж! Народи ему сыновей, похожих на тебя!
103
Этот экспромт был сочинен по моей просьбе старым морлаком в честь одной англичанки, посетившей Трогире в 1816 году. В книге полковника барона фон Мейендорфа, где описывается его путешествие в Бухару, я нашел песню киргизской девушки, очень похожую на эту. Позволяю себе привести ее здесь.
Видишь снег? Тело мое белей его. Видишь на снегу кровь зарезанного барана? Щеки мои алей ее. Взойди на эту гору, ты найдешь там обгорелый ствол дерева; но косы мои черней его. Около султана всегда есть муллы, которые много пишут, но мои брови черней их чернил. (Прим. автора.)
Мейендорф, Георгий Казимирович (1790—1863) — русский военный и путешественник. Его книга «Путешествие из Оренбурга в Бухару» вышла в Париже в 1826 году.
Вампир [104]
В болотах Ставилы, у ручья, лежит на спине мертвец. Это проклятый венецианец, который обманул Марию, который сжег наши дома. Пуля пробила ему горло, ятаган пронзил его сердце; но уже три дня лежит он на земле, и из ран его все еще течет алая и горячая кровь.
Глаза его потускнели, но они
104
Этот отрывок баллады интересен прекрасным описанием вампира. По-видимому, он связан с одной из мелких войн, которые вели гайдуки с венецианским подест'oй. (Прим. автора.)
105
Явные признаки вампиризма. (Прим. автора.)
Улыбаются окровавленные губы, словно у спящего человека, мучимого нечистой страстью. Подойди, Мария, и посмотри на него, ради кого ты отвергла свой дом и семью! Если посмеешь, поцелуй эти бледные окровавленные губы, которые лгали так умело. Много слез из-за него было пролито при его жизни. Еще больше прольется после его смерти.
Ссора Лепы и Черногора [106]
106
Очевидно, эта интересная баллада не дошла до нас целиком. Можно предположить, что предлагаемый отрывок составлял раньше часть поэмы о жизни двух пиратов, Лепы и Черногора, от которой сохранился лишь один эпизод.
В первой строфе содержатся проклятия тем, кто стал виновником гибели обоих героев. Судя по их именам, один из тех, кого поэт, по всей видимости, обвиняет в предательстве, был морлак, а другой — далматинец или итальянец.
Вторая строфа написана другим размером, — не знаю, имел ли основание старик, который исполнял эту песню для меня, присоединить ее ко всему остальному. Впрочем, выраженные в ней чувства разделяются всеми морлаками. Рассказ о ссоре двух друзей начинается лишь с четвертой строфы. (Прим. автора.)
Да будет проклят Остоич! Да будет проклят и Николо Дзиани, Николо Дзиани с дурным глазом! Пусть изменят им жены, и пусть дети их будут уродами! Пусть погибнут они как подлые трусы! Погубили они двух славных вождей.
. . . . .
Кто умеет читать и писать, кто любит сиднем сидеть, пусть торгует в городе тканями. У кого смелое сердце, пусть берет острую саблю и идет на войну. На войне богатеет молодежь...
О Лепа! О Черногор! Поднимается ветер, ставьте все паруса. Святая дева и святой Евсевий охраняют ваши легкие ладьи. Ладьи ваши — словно два орла, что спустились с черной горы похищать в долине ягнят.
Лепа доблестен в битве, Черногор тоже храбрый воин. Отнимают они драгоценности в городах у богатых бездельников. Но щедры они с гузларами, как подобает храбрецам, и много жертвуют беднякам [107] .
Зато им и отдали сердце первейшие из красавиц. Лепа женился на прекрасной Ефимии, Черногор женился на светлокудрой Настасье. Возвращаясь из морского похода, призывали они искусных гузларов и веселились, попивая вино и водку.
107
Здесь автор наивно выдает причину своего восхищения этими двумя разбойниками. (Прим. автора.)
Захватили одни однажды богатую ладью, вытащили ее на берег и нашли в ней прекрасную парчовую одежду [108] . Верно, прежний владелец жалел о такой потере. Но из-за этой богатой ткани едва не вышло большой беды, ибо Лепе она приглянулась и Черногору тоже.
«Первым я вошел в эту ладью, — сказал Лепа. — Я возьму парчовую одежду для жены моей Ефимии». Но Черногор ему ответил: «Нет, забирай все остальное, а в это платье я наряжу мою жену Настасью». И оба они вцепились в платье и стали тянуть к себе, так что оно едва не порвалось.
108
Как известно, в Венеции изготовлялись в большом количестве золотые и серебряные парчовые ткани восточных стран. (Прим. автора.)