Гулящие люди
Шрифт:
– Ниже сгибайтесь – пролезете! – И первая полезла под избу, прибавила: – Кто последний, крышку накрой!
Сенька влез последним. За скобы поднял створки, закрыл вход.
В подызбище пахло печеным хлебом, овчинами, медом. Подземелье было невысокое, но обширное, над головой на толстых бревнах лежал настил пола избы. Войдя с огнем, Фимка на широком столе зажгла две свечи, лучину затоптала на земляном полу. Окон не было. Хозяйка пошла в глубь подземелья, открыла дверку, повеяло холодком летней ночи, запахом травы. Кровать Фимки близ стола, широкая, с пестрым лоскутным
Друзья присели у стола на скамью. Оба огляделись, заметили в глубине столб, подпиравший настил, на нем образ, зажженная лампадка мигала от ночного ветра, огонь свеч на столе тоже.
– Женка! Прохладно, запри дверь, – сказал Таисий.
– Припру! Сыщу когда… – Фимка за дверью чего-то искала. Дверь заперла, принесла на стол малый жбан пива, две деревянные точеные чашки и оловянную торель с пирогами. – Пейте, ешьте, а я подремлю.
Она столкнула с ног кожаные уляди, завернув в красную юбку голые крепкие ноги, упала на кровать ничком, и видно было, что скоро уснула.
Приятели выпили пива, заправили по рогу табаку и с бульканьем воды стали курить. Таисий из пазухи вытащил кожаную сумку, порылся в ней, звеня золотом монет, достал два письма и, передавая их, заговорил:
– Тут, Семен, два, оба надо повесить. Едино с Лубянки, другое с Красной. Как письма устроить, не ведаю, только рано прибить до народу… Народ к тем письмам кинется, дьяки тоже – так спервоначалу шум зачнется…
– Знаю человека – устроит…
– Письма писаны нарядным [234] росчерком Максима Грека [235] , титлой – ищи во гробех писца!
234
Нарядным – поддельным.
235
Максим Грек (1475—1556) – настоящее имя Михаил Триволис. По приглашению Василия III Ивановича в 1518 г. прибыл в Москву для перевода церковных книг. Собрал вокруг себя кружок, в который входили сторонники Нила Сорского и некоторые бояре, попавшие в опалу. Был осужден церковным собором и 20 лет провел в ссылке. Оставил обширнее литературное наследство.
– Ты бы, Таисий, берег золото, сгодится.
– Серебра долго искать, да и пойматься можно! Завтра на кабаке люди будут с топорами, поить много не надо, – Анике втолковать тоже. С большого хмелю в бахвальстве меж собой, гляди, посекутся – дело уронят… Впрочем, то моя забота. Ты же завтра направляйся в Коломну, жди меня с народом… Спать будешь на мельнице, где переход за Коломенку. Мельница не мелет, пуста – туда Кирилка придет, и я вас с ним найду… Без моего зова к царю не подступайте. Царь на Коломне живет…
– Ладно, завтра с утра направляюсь, только не весь народ придет к кабаку с топорами. Как ты призывал, я ходил по кабаку и слышал, говорили: «Топоры пошто
– Дураки! Ищут у каменного попа железной просфоры, – он им задаст правду, коли приступят с пустыми руками. Вот говорил я тебе, народу надобен царь справедливый – без царя этот народ жить не будет! Неучен, попами запуган: нет царя – пойдет искать, а бояре тут как тут, иного тирана подсунут, худчего.
– А все же царей не должно быть!
– В будущем – да, не теперь…
– Теперь – убить одного, сядет другой – и другого так же…
– Много ли таких, как Кирилка? Мало их или нет!… Попы учат: царь – бог, а как на бога пойдешь? Народ суеверен…
– Как убить, указал Кирилке ты?
– Завтра на кабаке договорим как. – То ладно! Лишь бы не изменил…
– Этот не изменит…
– Дальше как будем вести дело?
– С царем кончим… Лихие дома бояр разобьют и их побьют. Сидельцев из тюрем пустим, стрельцы есть сговорные, а там из дела видно будет.
– Иду спать!
Сенька встал, обнял Таисия, тот спросил, прощаясь:
– Пистоли с собой есть?
– Два – бери! Два дома про запас лежат. Таисий принял пистолеты. Сенька ушел.
Улька много раз вылезала за тын Облепихина двора, приседала, вглядывалась в лесок, в кусты, слушала и снова шла к себе. Ее окликнул отец:
– Уляша!
– Чого тебе?
– Иди-ко… мы с Серафимом слово молым…
– Не до тебя, отец!
– Все едино, кого ждешь – скоро не вернетца!
– Пошто не вернетца?
Улька вошла в избу, бабы спали, отец провел ее в прируб. В прирубе Серафим, атаман ватаги, сидел на своей чисто прибранной постели в плисовой черной однорядке. Борода старика расчесана, волосы приглажены на лысину и лысина, вымытая, с волосами, помазанными маслом, блестела, глаза тоже светились хитрой ласковостью. У черного образа горела лампадка, на полке резной над кроватью Серафима медный трехсвечник пылал тремя огарками толстых свечей.
– Праздник у вас нешто? – спросила Улька, садясь на кровать отца.
– Праздник, дитятко, новой объезжий у нас.
– Хто таков, што празднуете?
– Коломну помнишь? Ты с бабами к ему в избу ходила сатану зазывать с нами на Москву – Архилин-траву – Таисия.
– Не говори, батя, о нем, не терплю. А и терплю, то ради Семена…
– Люби ай нет – все горе от него! Серафим, сощурясь, поглядел на отца Ульки:
– Чул я, Миколай, как ён на кабаке шептал Семену, когда скоморохи их венчали…
– Да ведь вы ране того ушли? – спросила Улька.
– Миколай-батько ушел, а я замешкался… чул…
– Ну!
– Сказал ён так: ночь с Фимкой проспи, я уйду… в избе места много… с новой женкой счастья больше добудешь – расторопна, не Ульке твоей пара.
Улька скрипнула зубами, вскочила.
– Пойду я!
– Остойся, девонька! Сегодня, може, и вернетца, а дале надо тебе помочь.
Улька села, тяжело дыша, меняясь в лице, спросила тихо:
– Как тут помочь, дед Серафим?
– Вылечить едино от лихоманки – дело пустое, лишь бы человек верил, слушался, делал все, што укажут, – тогда и дружка приколдуем… хи-и…