Гулящие люди
Шрифт:
Идти было дальше опасно – упасть в ров или просто падать и изорвать одежду. Сенька поднялся на четыре ступени крыльца часовни, ощупью добрался до дверей, сел перед дверьми у порога, решил дождаться рассвета. Он встал на ноги, пригнул голову, под крышей крыльца увидав огни факелов… Черная тень человека с факелом шла впереди, а две таких же черных фигуры сзади, с боков воза. Воз тащили две лошади.
«Сойти, купить у них огонь?…»
Но, вглядываясь в воз и людей с факелами, понял, что божедомы собирают мертвецов, павших на улицах от моровой язвы. Воз был битком набит мертвецами.
«Нет,
Воз исчез в черной хмари.
Слышал царапающие по гололедице шаги и голоса. Шаги прибрели к крыльцу часовни.
– Тут, милай, того, садись!
– А, не – я… лягу!
– И ложи-и-сь! Эка ночь, хоть рожей в рожу-у!
– Тверезым беда, хмельным полгоря – убредем!
– Так сказываю тебе про Анкудимку… чуешь?
– Ну-у?
– Указал он нам троих подьячих, того, сказывает, – они сыщики…
– Ну-у?
– Они, того, сказывает, подьячие-де дьяка Ивана Степанова, их кончайте…
– А вы ка-а-к?
– Кончили, того… Головы собаки растащили… Тулово кто найдет – одежку содрали…
– Хе-хе-хе… тьфу!
– Ты чего?
– Ни-че-го-о! Только тот Анкудимко – не Анкудимко… дознал я, – звать Тимошкой…
– То как?
– И еще… при ем звать Тимошкой бойся-а… – Пошто?
– Кто ё знат, как кой обзовет Тимошкой, так и сгинул…
– Сгинул? Во!
– Сгинул, потому имя-то его – колдовское… Колдун ён… баальник.
– То ведомо, того, – колдун, а нам сказал: «Как Фроловское часомерие загорит [119] , тогды кидайтесь в Кремль!»
119
…как Фроловское часомерие загорит. – Часы на Фроловской (Спасской) башне Кремля установлены англичанином Христофором Галовеем в 1625 г. 5 октября 1654 г. во время пожара часы обрушились. Позже были восстановлены и просуществовали до пожара 1701 г.
– Да, вороты?
– Ворота, сказывает, Боровицкие да Чертольские не опущаютца… колеса спускные сбиты, одни решетки в их… того…
– А кой час идти в Кремль?
– Ночью указал – а ночи нет указа… «Там-де в боярских домах узорочья много!»
– Ну коли побредем до иного кабака!
Сенька хотел было тоже идти, а когда встал, то показалось, что ночь еще чернее. Ему дремалось, он сел, сидя согрелся, только панцирь, надетый на кафтан, холодил.
«Тимошка от своего не отступается», – подумал он, склонясь затылком головы к притолоке двери, а как только голова коснулась опоры, почувствовал, что устал за день, и спать давно пора, да еще по обычаю и в полдень не спал…
«Вот теперь бы под шубу, и дело крыто… Кого я видел во сне? Ко-ко-ко-ш-ни-ки… то – колокольня?» – Как бывало часто, Сенька неожиданно и быстро уснул.
Когда Сенька, направляясь в Стрелецкую, вышел из Кремля, в то время боярин Никита Зюзин с псарями и доезжачими выехал на охоту. Протрубили рога и замолкли. Боярыня Малка подошла к окну, а в это время в светлицу, мягко ступая сафьянными чедыгами, прокралась сватьюшка. Прибрела сзади к боярыне, тронула осторожно госпожу по мягкой спине.
– Ой, кто? А, сватьюшка!
– Уж не хочет ли касатка моя светлоглазая
– Хочу, сватьюшка, только боюсь, а ну, как оборотит мой медвежатник?
– Не оборотит медвежье дитё! Выслушала кое, иное выглядела, третье выведала: на три дня провалом провалится – засиделся, и охота опять ведьмедя залучить…
– Тогда давай одеваться в черное, и если меня Ивашко Шушера не пустит к нему, то уманю к себе, а ты, сватьюшка, прими нас и девок с дороги убери…
– Все, моя светлоглазая, будет спроворено, только с молодшим управься…
Как лишь смерклось, боярыня знакомой лестницей поднялась в патриаршу палату. Там же со свечой в руке ее встретил дьякон Иван.
– По-здорову ли живет патриарший верный слуга?
– Спасибо, боярыня! Семена нету. Боярыня зашаталась на ногах:
– Где же он, Иване?
– Не час, боярыня, чтоб тебе в ногах шататься… но тот час прийти может! Пойдем…
Она покорно пошла за патриаршим служкой. У иконостаса в большой палате Иван-дьякон снял ключ, отпер северную дверь, они спустились в пытошный подклет.
При свете в углах пытошной пылавших факелов боярыня увидала кровь на стенах, дыбные ремни и веревки, бревна под дыбой, замаранные человеческим навозом с кровью, клещи, хомуты железные с винтами, куда с головой и ногами для свинчивания в кучу мяса сажали упорных раскольников, все это ужаснуло боярыню, она остановилась и попятилась.
– Куда ведешь, Иване? Пошто глумишься?!
– Чего боишься ты? Твоя любовь похожа на эту клеть!
– Нет! Я люблю светло и крепко.
– Да… но ты любишь раба, – рабу в боярской ложвицебыть едино, что у пытки… С великим господином живешь в блуде, то ты ведаешь – так ведай же и дела его… Гнева патриарша не страшишься, чего же бежишь вспять от мертвых вещей, оставленных палачами?
– Едино знала я, – внизу палач, вверху патриарх!
– Ныне зри и познай множае…
– Зачем же привел меня? Испугать?
– Нет! Здесь есть патриарший покой, где он живет, чтоб чуять сказку у пытки… седни палачи ушли, им нет работы, а твой боярин ходит как дома по всей храмине, едино лишь тут не бывал…
– Мой боярин в отъезде – к патриарху не вернет… – Время опричное ныне, боярыня Малка! В сие время, может статься, и отсутствующий оборотит. Глухой станет чуять и слепой попытает узреть.
Иван привел боярыню в келью, увешанную коврами, в углу образ, свечи и лампады. Дьякон из ящика у иконостаса вытащил толстую свечу, воткнув перед образом Спаса в подсвечник, зажег. Покрестился, сказал, указывая на софу, обитую фиолетовым атласом:
– Жди Семена тут и за огнем гляди пожога для! – Он придет?
– Должен быть… Иван ушел.
Боярыня, ложась на софу, подумала:
«Недаром любит его патриарх… мудрый этот дьякон!»
Сеньке приснилось, что стоит под колоколом, бьет в набат, и слышит Сенька: много людей говорят и шаги многие слышит, а спина ноет, будто на спине лежит пласт льда. Он потянулся, голова скользнула на порог часовни, Сенька, ударившись затылком, проснулся, панцирь холодил спину. Проснувшись, услыхал в самом деле набат, а когда вышел из-под навеса часовни, то увидал, что в Кремле горит и мимо часовни идет толпа людей, спешит в Кремль. Он тоже заспешил туда же.