Гулящие люди

Чапыгин Алексей Павлович

Сенька сидел, опустив голову, и оттого ли, что прошел далекую и страшную дорогу, заплакал…

– Будет еще панихида по атамане! – крикнул он и стукнул о стол кулаком. Свечи подпрыгнули, погасли. Наум в жаратке выдул огня, зажег свечи.

– Будет, дитятко! – сказал дед-домрачей. – И вот я иду на Дон-реку поклониться местам, кои дали такую удалую головушку… пойду, буду песни про атамана играть…

– А нынче нам сыграй! – приказал старик Наум.

– Пожду… отец-чернец ладит плясать.

– Выпьем за память о Степане Тимофеевиче! – предложил Сенька.

– Выпьем!

Выпив, старик начал перебирать струны все чаще и чаще, играя плясовую. Чернец скинул манатью.

Тощий, на длинных ногах, в изорванной рясе, гнусаво припевая, заходил по избе:

Со отцами, со духовными,Со владыками церковнымиНа полатях в кабаке лежал,Пропил требник, крест пропить жадал!На полатях да с ярыжными,С горя пьяницами ближними.

– Худо идет! Выпить надо-о…

– Пей да уймись! – крикнул Наум. – Пущай споет дед-мирянин.

– Эх, ну! Как у водки не разинешь глотки? Чернец выпил и сел.

Домрачей спросил Сеньку:

– Видно, и ты знавал батюшку-атаманушку?

– Знал… служил ему. По его веленью ходил на Украину голову терять, да, вишь, живой вернулся, а его уж нет!

– Думаешь еще беду народную на плечи сдынуть?

– Думаю – не отступлюсь от правды атамановой!

– Не отступайся, дитятко! И мало мы с тобой успеем, а все же иной нас и добром помянет… Ну, чуй! Спою про дело таких, как мы с тобой.

Старик настроил домру и негромко, хрипловатым голосом запел:

Шел дорогой не окольной, прямоезжею…С шелепугой, клюкой шел дубовою…

– Эй, налейте-ка игрецу для веселья! – крикнул старик, приостановив игру.

Сенька встал и налил всем водки.

А сказала калика таковы слова:«Ты поди, куды шел, не сворачивай,Да сумы не шевели, не поворачивай,Об нее запнешься близко на росстаньице».

Це-це-це… – звенела домра.

Монах захмелел, сидел, опустив голову, и вдруг запел:

На гагарьем-то озере…Избы малы – не высокие,Воронцы у них далекие,Сковороды те глубокие!

– Стой, отец-чернец! Служи потом, дай пареньку о судьбине сыграю…

Домра опять зазвучала, старик запел:

Взял суму богатырь – приросла к земле,И подумал добрый молодец:«Подыму едино, кину за ракитов куст!»Понатужился, посупорился да поднялТут суму лишь на малу пядь…Во сердцах вскипело, головой тряхнул:«Коли браться, – сказал, – то по-ладному».И задынул ту суму брюха донизу…Тут учял – в костях его хряст пошел,По грудям богатырским огнем прожгло…А стоит доброй молодец, супорится,А от смертной ноши не спущаетца.

Монах вдруг заговорил, пьяно мотая головой:

– Царь, а што он указует? Дурак! «Вдовам да попам не давать благословения в мирских домах жить и службы служить!»

– Молчи,

отец-чернец, дай хозяина тешить…

– Тешь, а у меня свое болит! Домрачей, подыгрывая, запел:

Он глядит, зарылся в землю по головушку…И неведомо, чьим голосом,Как медяным, кой в набат гудит,Было сказано ему извещеньице:«Та сума – беда народная!Доля черная, проклятая,Изнабита костью ломанойЗлой судьбой мужицкой волюшки!Не поднять ее единому…Ту суму поднимет сам народ,Но поднимет он тогда суму,Как разгонит вечных ворогов!Князей, идолов поганыих,Да бояр с детьми боярскими,Со дьяками да тиунами,С чернецами, псами черными!»На том богатырю конец пришел…

Монах снова забормотал:

– Службы служить… «Многие-де попы и монахи упиваются безмерно вином, живут беззаконно и церковные требы совершают пьяные». А царские попы? Те же пьяные псы!

– Ты бы, отец-чернец, опочив приискал! – сказал мирской старец, кладя на лавку домру. – Мне с утра поможешь подьячего в Волгу сунуть… камушков пособрать ему на дорогу в пазуху…

– По-омогу-у! Спать не лягу.

– Сон долит всех! Григорей наш еще и путь большой прошел.

Сенька лег на лавку на свой армяк. Хозяин, кряхтя, устроился на печи, а домрачей на полу. Один монах, придвинувшись к столу, упрямо не хотел лечь.

Свечи догорели до столовой доски, фитили утонули в талом воске. В хмельном воздухе запахло церковным.

Монах, сидя, раскачиваясь, захрапел в темноте.

Утром до света старик Наум затопил печь. По курной избе пошел дым. Дверь в сени приоткрыли, и вместе с холодом в избу потянуло едким запахом захода.

Печь, разгораясь, медленно вбирала вонь сеней и жилые запахи перегара водки.

Наум, закинув седую бороду на плечо, в большой деревянной чашке, кряхтя, сучил мутовкой, пригоршнями подсыпая в чашку из плетеного лукошка муку. Ворчал:

– Волочи грехи… Доможирь, коли бог хозяйку прибрал… У стола похмельные, взъерошенные, оба худо спавшие, утирая глаза от дыма, спорили старики-постояльцы:

– Не все тебе, отец-чернец!

– Позри! Кину колпак, падет вершком кверху – все пью, книзу вершком – ин и твоя доля пития есть…

– Спаси, Микола! Эй, козлы старые, хозяин водки – Григорей, встанет он – все будем пить!

А по игрищам душа много хаживала,И под дудочки-гудочки много плясывала!

– Замест винного дележа ты бы, отец-чернец, сплясал…

пра-ааа!…

Самого сатану воспотешивала…Расскакалась, провалилась в преисподний ад!

Сеньку разбудило дымом, да и пьяницы неуемно бубнили. Он встал. В избе сумеречно, только часть стены против печи пылала отблесками, когда Наум уходил за дровами. В окна холодно поблескивала лимонно-бледная заря.

Сенька пошел на берег Волги. Сойдя к воде, увидал лодку, а в лодке лапотные следы, песчаные. Смахнув песок с лавочки, кинул на нее платье, знобило голое тело ветром, но он с наслаждением смыл с ног мозоли и грязь.