Гулящие люди

Чапыгин Алексей Павлович

– Есть конюх молодой и дворник тоже…

– Коли есть, указывай от хлевов, конюшен снег отваливать! С навоза паром полы да подруб гноит – киснет снег у стены.

Вскинул глаза на стряпуху; она ловко шлепнула на торель блины. Взял горячие блины, свернул трубкой, помакал в топленое масло, сунул в рот. Из узорчатой калиты на кушаке сбоку вытянул красный плат, отер рот:

– По дому порядня худая… блины вот, я чай, пришлые пекут?

– Пришлые… своей не управиться. Старовата.

– Зови меня Лукой Семеновым; тебя, знаю

я, Петром крестили?

– Петром, Лука Семеныч!

– Сын Лазарев будешь?

– Все так, Лука Семеныч! – Петруха крикнул, собирая в кису жемчуг:-Митревна! – Из другой половины горенки вышла с поклоном Митревна не как всегда, а нарядная, в кике с жемчужным очельем, в темном атласном шугае. – Снеси кису в сани Луки Семеныча, положи бережно под сиденье в ящик!

Митревна с поклоном приняла тяжелую кису.

– Баба, сунь кису под лавку, – остановил купец.

– Лука Семеныч, жемчуг мой не гурмыцкой, правда, только скатной и чист…

– Жемчуг?

– Да, да, жемчуг, Лука Семеныч!

– Он мне не надобен!

Петрухе вспомнились слова Сеньки: «Ежели купец чего иного не попросит» – Петруха побледнел. Купец глядел прямо перед собой на дверь горенки, по-прежнему бубнил:

– Родители твои, покой им на том свете, торговали, молодец-стрелец?

– В Ветошном у родителя было пол-лавки, да в манатейном ряду, у попа взято за долг четь лавки – пожгли то добро, как черная смерть шла…

– В окно твою удаль глядел я, – чать, жемчуг грабежной? Мне хищеное брать – честь не велит…

– В подклете в сундуках хранился, – быстро выдумав, сказал Петруха.

Купец, задевая стол, тяжело вылез, покрестился в угол, где сидел, не глядя на образ; повернулся к дверям, часто мигал, поглядывая на огонь свечей у двери на полках. Вскинул глаза на черный образ наддверный, еще Секлетеей Петровной прилаженный, проворчал:

– Дело… тут надо понять толком… Скот – двор старой… Жемчуг – не цена ему – хищеной… боярской аль?… Торговлишки никакой! На Москве же един лишь нищий не торгует… Да… а! – помолчал, прислушиваясь, не скажет ли чего боярский сын, но Петруха стоял, опустив голову – ждал. – Нам же надо, чтоб капитал не лежал, а шевелился! Голова требуется, чтоб товар ведала, какой надо, и чтоб тот товар не гнил, ежели в годы лег лежать…

Петруха поднял голову, глаза его заблестели, он кинул шапку к ногам купца и крикнул:

– Лука Семеныч, не таюсь, что есть – глядел, лишним не бахвалю.

Купец сел на лавку к комику, сказал:

– Подыми шапку, сядь.

Петруха сел. Купец перекрестился. Петруха тоже. Выходя из горницы, купец обернулся, сказал Петрухе:

– За хлеб-соль благодарствую! Когда сошли во двор, прибавил:

– К нам прошу хлеба-соли рушить!

– Спасибо, Лука Семеныч! Как время сойдется, заверну.

– Время, пес ты этакий, сыщешь! Сваху шли, а зайдешь, то с грамотным писцом – сговорную писать штоб скоро…

Петруха от радости не знал,

что сказать. Купец обнял его.

– Жемчуг не беру – дочери пускай… Водил я тебя, как рыбину за лодкой, и маловато водил! На чужой двор гуляй, да казенной шапки не теряй… Жемчуг требовал, глядя на шапку!

– Лука Семеныч, – рассмеялся Петруха, – эх, Лука Семеныч! Твоих молодцов семеро было, сгреблись мы, они же ворота заперли, я отбился да тын перемахнул, а шапка на твой двор тяпнула – винюсь!

– Удал, статен, не нищий! Ну, шли сваху… Купец, садясь в сани, еще сказал:

– Сваху шли в скоромной день – ни в среду, ни в пятницу. Сговорную писать тоже… учу – молод, вишь!

Темнело. Распахнули ворота купцу, и пахнула снегом сыпучим, колокольцами, поддужными и пьяными песнями масленичная Москва. У распахнутых ворот, уперев руки в бока, стоял Петруха, пока в снежном тумане не исчез возок купца, а когда боярский сын вернулся в горницу, то ему казалось, что в нем самом и колокольцы звенят, и песни звучат, и сердце обвевает снежной пылью…

– Семку зовите, эй!

Когда братья сели меды допивать и доедать блины, Петруха сказал:

– Счастье мне, Семка! Видал, как купчина по двору ходил, место глядел?

– Видал… прятался от чужих глаз! Чего дивить? Такому, как ты, молодцу не до отказов.

– У них, Семка, своя спесь – не наша! – Сваха шепнула: «Загулял: берегись, опятит…»

– Со сговорной торопись – в пяту не пойдет!

– Верно! Скоромной день – послезавтра, сегодня вторник. Едем, ты и напишешь!

– Подбери видоков: дьячка церковного аль дьякона, я напишу… тогда крепко!

– Тебя одену в стрелецкое платье – будешь слыть стрельцом, подьячим с Ивановой.

– Ладно!

– Семка, о моем деле кончено! Завтра о твоем приступлю к стрелецкому голове Артамону: поручусь за тебя, и ты – стрелец!

– Эк, торопишься к царю за волосы приволочь!

– Сердце болит, когда прячут тебя… женюсь, с женой чужие на двор хлынут: у чужих злой глаз!

Братья пили хмельной мед вплоть до рассвета. Последними ковшами звенели долго. Петруха кричал, плеская мед:

– За мою поруку о тебе, за стрелецкой кафтан твой и саблю!

Часть третья

Глава I. В Москве

Боясь медлить, Петруха на масленице в четверток (четверг) послал к купцу Мешкову, Луке Семенычу сваху.

От купца вернувшись, сваха принесла задаток в узле. Развернули плат, а в нем шарф. Шарф был тонкой шелковой ткани с золотными узорами, на концах шарфа – кисти с жемчугом. Сваха сказала:

– Знак доброй, то невестин дар! Нынче же поезжай, Лазаревич, сговорную писать.

Петруха нарядился в малиновый бархатный кафтан, надел шапку новую с собольей оторочкой, звезда на шапке недавнего золочения сверкала ярко на синем бархате верхушки, унизанной по швам жемчугом.