ГУЛАГ
Шрифт:
«продолжительность сна для заключенных не должна быть менее 8-ми часов».
В ряде лагерей и колоний, говорилось в директиве, это правило грубо нарушается: заключенные спят по 4–5 часов. В результате, констатировала Москва,
«заключенные теряют работоспособность, переходят в категорию слабосильных, инвалидов и т. д» [655] .
Но требования к заключенным все возрастали, особенно в годы войны, когда нужны были рабочие руки. В сентябре 1942-го начальство ГУЛАГа официально увеличило рабочий день заключенных, работавших на строительстве аэродромных сооружений, до двенадцати часов с часовым перерывом на обед. Подобное происходило по всей стране. Во время войны в Вятлаге работали по шестнадцать часов в день [656] , летом 1943-го в Воркуте — двенадцать часов (правда, в марте 1944 года рабочий день там был сокращен до десяти часов, вероятно, из-за высокой смертности и заболеваемости) [657] .
655
«ГУЛАГ: Главное управление лагерей», с. 508–509.
656
ГАРФ, ф. 9401, оп. 1а, д. 128; Берлинских, с. 24–43.
657
Н. А. Морозов, «ГУЛАГ в Коми крае», с. 72–75.
658
Бондаревский, с. 44.
В любом случае правила часто нарушались. Один бывший заключенный описывает труд на колымском золотом прииске: норма — 150 тачек породы в день, работа — до выполнения, то есть иной раз далеко за полночь. Потом в лагерь, похлебать баланду, и в пять утра подъем [659] . В конце 40-х годов администрация Норильлага использовала такой же подход. Один бывший лагерник, копавший котлован в вечной мерзлоте, вспоминал, что в конце двенадцатичасового рабочего дня наверх лебедкой поднимали только тех, кто выполнил норму. Не выполнил — остаешься внизу [660] .
659
П. Галицкий, «Этого забыть нельзя», в кн. «Уроки гнева и любви», с. 83–85.
660
MacQueen.
Перекуров было немного. В лагерных воспоминаниях о работе на ткацкой фабрике в годы войны читаем:
«В шесть мы должны были быть на фабрике. В десять — пятиминутный перекур: хочешь курить — беги метров за двести в подвал, больше нигде на территории фабрики этого делать нельзя. Нарушитель мог получить два лишних года срока. В час дня — получасовой обеденный перерыв. С маленькой миской в руке надо было сломя голову нестись в столовую, там отстоять длинную очередь, получить отвратительное соевое кушанье, от которого у большинства были нелады с желудком, и, кровь из носу, быть в цеху, когда станки снова начнут работать. Затем, не покидая рабочих мест, мы сидели до семи вечера» [661] .
661
Hoover, Polish Ministry of Information Collection, Box 114, Folder 2.
Количество выходных дней тоже было регламентировано. Обычным зэкам полагался один выходной в неделю, приговоренным к строгому режиму — два в месяц. Но эти правила соблюдались далеко не всегда. Еще в 1933 году Москва разослала директиву, напоминающую начальникам лагерей о необходимости предоставлять заключенным дни отдыха, которые в пылу борьбы за выполнение плана то и дело отменялись [662] . Десять лет спустя положение оставалось таким же. Во время войны Казимеж Зарод получал один выходной в десять дней [663] . Другой заключенный — всего один выходной в месяц [664] .
662
ГАРФ, ф. 9414, оп. 1, д. 2741.
663
Zarod, с. 104.
664
Мирек, «Записки заключенного», с. 116.
Согласно воспоминаниям Густава Герлинга-Грудзинского, у него свободных дней было еще меньше:
«По лагерным правилам, заключенным полагается отдых раз в десять дней. Практика, однако, показала, что, празднуя выходной даже раз в месяц, зэки наносят огромные потери выполнению лагерного производственного плана. Поэтому установился обычай, согласно которому выходной торжественно объявлялся, когда лагерь достигал своего максимума в выполнении квартального плана… Мы, разумеется, не имели доступа ни к плану, ни к производственным показателям, и этот молчаливый уговор был фикцией, полностью отдававшей нас на милость лагерной администрации» [665] .
665
Герлинг-Грудзинский, с. 123.
И даже в столь редкие выходные дни заключенных иногда заставляли убирать лагерную территорию и бараки, чистить уборные, разгребать снег [666] . На этом фоне особенно сильное впечатление производит один приказ Лазаря Когана, начальника
«Увеличившаяся за последний месяц заболеваемость и падеж лошадей есть результат ряда причин, основными из которых являются перегрузка лошадей непосильной работой, в тяжелых дорожных условиях, и отсутствие полного и регулярного отдыха для восстановления сил лошади». Дальше идут конкретные указания:
«1. Время работы лошади не должно превышать 10 часов, не считая обязательного 2-х часового перерыва для отдыха и подкормки, среди рабочего дня.
2. Среднесуточный пробег не должен превышать 32 км.
3. Отдых лошади должен носить регулярный (каждый 8-й день) характер и быть полным» [667] .
666
Lipper, с. 114; Zarod, с. 104–105.
667
ГАРФ, ф. 9489, оп. 2, д. 11.
О необходимости давать отдых людям речь, увы, не идет.
Бараки: жилое пространство
Большинство заключенных в большинстве лагерей жили в бараках. Редко, однако, бараки сооружались заблаговременно — до приезда первых зэков. Те, кому выпадало строить новый лагерь, ночевали в палатках или землянках. Как поется в арестантской песне,
Мы ехали долго и скоро. Вдруг поезд, как вкопанный, стал. Вокруг — только лес да болота. Вот здесь будем строить канал [668] .668
Приведено в кн. Жигулин, с. 121.
Ивана Сулимова, который в 30-е годы был заключенным Воркутлага, выгрузили вместе с другими зэками на
«ровной площадке заполярной тундры».
Они развели костры, поставили палатки и начали сооружать
«зону из четырех вышек для часовых и забора из горбылей, опутанную колючей проволокой» [669] .
Поляку Янушу Семинскому, попавшему на Колыму после войны, тоже пришлось строить новый лагпункт «с нуля». Дело было среди зимы. Ночевали на голой земле. Многие зэки умерли — особенно те, что проиграли битву за место у костра [670] . В декабре 1940-го заключенные, прибывшие в Прикаспийский лагерь в Азербайджане, тоже спали, как писал возмущенный прокурор,
669
Сулимов, с. 53.
670
Sieminski, с. 45.
«под открытым небом на сырой земле» [671] .
Такой образ жизни не всегда был временным. Даже в 1955 году в некоторых лагерях люди еще жили в палатках [672] .
Бараки (если они были) неизменно представляли собой чрезвычайно примитивные деревянные строения. Их конструкция в общих чертах определялась директивами Москвы, поэтому описания бараков схожи между собой: один бывший заключенный за другим вспоминает длинные прямоугольные деревянные постройки без внутренней и внешней обшивки стен, где трещины замазывались глиной. Внутри — нары. Иногда был грубо сколоченный стол и скамейки, иногда не было [673] . На Колыме и в других местах, если древесины было мало, бараки строили из кирпичей или камня — разумеется, тоже наспех и тоже задешево. Использовались старинные способы утепления. На фотографиях, сделанных зимой 1945 году в Воркутлаге, бараков почти не видно: их скошенные крыши спускаются очень низко, и скапливающийся снег защищал помещение от холода [674] .
671
ГАРФ, ф. 8131, оп. 37, д. 543.
672
ГАРФ, ф. 9414, оп. 1, д. 2887.
673
ГАРФ, ф. 9414, оп. 1, д. 496. Это приказ, датированный июнем 1951 г. и предписывающий создать лагерь в соответствии с планом ГУЛАГа.
674
ГАРФ, ф. 9414, оп. 6, д. 24.
Часто жили не в бараках, а в землянках. А. П. Евстюничев так описывает землянку в Карелии в начале 40-х годов:
«Землянка — это расчищенная от снега площадка, снят верхний слой земли, из круглых неотесанных бревен сделаны стены и крыша. И все это сооружение засыпано землей и снегом. Вход в землянку занавешивался брезентом. Передняя часть у входа в землянку ничем не занята. В одном его углу стояла бочка с водой. Посредине металлическая печка — бочка из-под бензина с выведенной трубой через крышу и дверкой сбоку» [675] .
675
Евстюничев, с. 88.