ГУЛАГ
Шрифт:
«напрочь забыл о своей спутнице».
Прошло три года. Стоял
«летний, относительно для Севера жаркий день»,
когда Фильштинский вновь увидел бывшую художницу. На сей раз она
«была одета в новенькую телогрейку, аккуратно подогнанную по росту и фигуре, с щегольским воротничком, на голове у нее вместо традиционного лагерного, сшитого из портяночного материала капора был берет, а на ногах вместо лагерных ботинок туфли».
Она
«растолстела, лицо приняло грубое и даже вульгарное выражение».
Говорила она на грубом и похабном блатном жаргоне, что свидетельствовало о
«прочной и
Увидев Фильштинского, она
«сразу замолкла, и сквозь белила и румяна проступили красные пятна». Потом она «быстро зашагала, почти побежала прочь от колонны».
Когда Фильштинский встретил ее в третий и последний раз, она была одета, как ему показалось, «по последней столичной моде». Она восседала за большим начальственным столом и больше не была заключенной. Она была женой майора Л., одного из лагерных начальников, известного своей жестокостью. С Фильштинским она говорила спокойно и свысока, не испытывая больше никакого смущения. Метаморфоза стала полной: из заключенной она превратилась в пособницу администрации, а потом и в начальницу. Сначала она усвоила язык блатного мира, затем его одежду и поведение. Идя по этому пути, она наконец достигла привилегированного положения в лагерном руководстве. Фильштинский понял, что говорить с ней не о чем, но, выходя из комнаты, обернулся. Их глаза встретились, и на мгновение он поймал ее взгляд, полный «безграничной тоски». Ему даже показалось, что в ее глазах блеснули слезы [1233] .
1233
Фильштинский, с. 15–22.
Рассказ Фильштинского об этой женской судьбе вряд ли может удивить читателя, знакомого с другими лагерными системами. Немецкий социолог Вольфганг Софски писал о нацистских лагерях, что в них
«абсолютная власть — это структура, а не обладание».
Он имеет в виду, что власть в этих лагерях не сводилась к тому, что некие лица контролировали жизни других лиц.
«Превращая некоторое число жертв в своих пособников, режим размывал границу между администрацией и заключенными» [1234] .
1234
Sofsky, с. 130.
Хотя жестокость ГУЛАГа была иначе организована и иначе проявлялась, в указанном отношении нацистские и советские лагеря были схожи: советский режим тоже превращал некоторых заключенных в коллаборационистов, пособников репрессивной системы, возвышая их над другими, давая им привилегии, делая их орудиями своей власти. Не случайно Фильштинский делает акцент на меняющемся от раза к разу «гардеробе» своей знакомой: в лагерях, где все и всегда было в дефиците, даже небольшие улучшения в одежде, питании или условиях жизни были достаточным стимулом для пособничества, для стремления иных заключенных выделиться, уйти с общих работ. Те, кому это удавалось, назывались на лагерном жаргоне придурками. Жизнь зэка, ставшего придурком, улучшалась во множестве мелочей.
Солженицын, который много пишет о придурках в «Архипелаге ГУЛАГ», отмечает их тягу к получению вроде бы небольших, но очень ощутимых привилегий:
«По обычной кастовой ограниченности человеческого рода, придуркам очень скоро становится неудобным спать с простыми работягами в одном бараке, на общей вагонке, и вообще даже на вагонке, а не на кровати, есть за одним столом, раздеваться в одной бане, надевать то белье, в котором потел и которое изорвал работяга».
Оговариваясь, что
«всякая житейская классификация не имеет резких границ»,
Солженицын старается как можно точнее описать иерархию придурков. На низшей ступени, пишет он, стоят
«конструкторы,
несколько выше их —
«инженеры, техники, прорабы, десятники, мастера цехов, плановики, нормировщики, и еще бухгалтеры, секретарши, машинистки».
Все это — «производственные придурки». Обычно они, как и все, утром
«строятся на развод, идут в конвоируемой колонне».
Но труд
«не требует от них физических испытаний, не изнуряет их».
Более привилегированное положение занимали «зонные придурки», не выходившие из жилой зоны. Солженицын пишет:
«Рабочему хоздвора уже живется значительно легче, чем работяге общему: ему не становиться на развод, значит можно позже подниматься и завтракать; у него нет проходки под конвоем до рабочего места и назад, меньше строгости, меньше холода, меньше тратить силы; к тому ж и кончается его рабочий день раньше; его работы или в тепле, или обогревалка ему всегда доступна… „Портной“ звучит и значит в лагере примерно то же, что на воле — „доцент“» [1235] .
1235
Солженицын, «Архипелаг ГУЛАГ», часть третья, гл. 9 (мал. собр. соч., т. 6, с. 161–162).
Зонным придуркам «низшего класса» приходилось работать руками, «и иногда немало». В их числе —
«прачка, санитарка, судомойка, кочегар и рабочие бани, кубовщик, простые пекари, дневальные бараков»,
а также рабочие лагерного хоздвора — слесари, столяры, печники. Выше — «истые зонные придурки», не занимающиеся физической работой: повара, хлеборезы, врачи, фельдшеры, парикмахеры, коменданты, нарядчики, бухгалтеры, инженеры зоны и хоздвора и т. д. В некоторых лагерях была даже такая должность, как дегустатор [1236] . Эти придурки, пишет Солженицын,
1236
Bien, неопубликованные записки.
«не только сыты, не только ходят в чистом, не только избавлены от подъема тяжестей и ломоты в спине, но имеют большую власть над тем, что нужно человеку, и, значит, власть над людьми» [1237] . Они могли решать, какой работой будет заниматься тот или иной обычный зэк, сколько еды и какое медицинское обслуживание будет получать, а значит, в конечном счете, жить ему или умирать.
В отличие от привилегированных заключенных в нацистских лагерях, придурки ГУЛАГа не принадлежали к какой-либо определенной этнической категории. Теоретически подняться до положения придурка и даже стать охранником мог кто угодно (люди нередко переходили из придурков в охранники и наоборот). Хотя в принципе любой обычный зэк мог стать придурком и любой придурок мог перейти в положение обычного зэка, эти переходы подчинялись сложным правилам.
1237
Солженицын, «Архипелаг ГУЛАГ», часть третья, гл. 9 (мал. собр. соч., т. 6, с. 162).
Правила различались от лагеря к лагерю и от периода к периоду, но некоторые принципы соблюдались более или менее постоянно. Что самое главное, в придурки гораздо легче было попадать «социально близким» уголовникам, чем «социально опасным» политическим. Согласно извращенным «нравственным» представлениям ГУЛАГа, «социально близкие», в том числе не только профессиональные воры и убийцы, но и «бытовики», легче, чем политические, могли превратиться в добропорядочных советских граждан и поэтому больше заслуживали «придурочных» должностей. И в некоторых отношениях уголовники, которые только рады были проявить жестокость, оказывались идеальными придурками.