Группа эскорта
Шрифт:
Скажет: «Ныряй мордой в дерьмо!» — значит, надо нырнуть мордой в дерьмо. Стало быть, иначе не выживешь. И без трёпа. Разинул хлебало — сдох враз. А то и всех остальных за собой потянул.
Короче, заткнула бы ты фонтан, Зарочка.
Она, в общем, и заткнула. Только фыркнула, как рассерженная кошка. Наверное, решила потом с Молотом разобраться. По-своему, по-самбистски. Когда он нас из Зоны выведет и мастерские звания присвоит.
— Еще кто-нибудь взбрехнуть желает? — спросил Молот, обводя нас взглядом. Глаза у него — как из нержавеющей стали.
Да мы что,
— Тогда запомните: вы — везунчики. Один гробанулся, зато остальные живы. Он наш брат, спасибо ему. Помянем его за столом, беленькой, как полагается. А сейчас запомните: так бывает с теми, кто влетит в «птичью карусель». А в «птичью карусель» легче всего влететь по невнимательности. Внимательные люди ее без вопросов обойдут. Ну, теперь и обходить не надо. И до цели всего тридцать метров. Победа будет за нами!
До цели и впрямь было не больше тридцати метров. Да нет, не наберется тут тридцати метров. Совсем ерунда.
Вот она, наша цель — насквозь проржавевший электровоз на путях. Крыша провалена еще хрен знает когда. Во лбу электровозной морды — круглый фонарь, на удивление целый.
Или такие фонари надо называть прожекторами? Да какая разница! Что с меня взять, с невнятного гуманитария? Мы парни простые, соленоид от триода не отличаем и лишнего в голову не берем, разве только у этого лишнего — выдержка пять звездочек.
В общем, прямо под фонарем красуется номер: 2583. Дверцы в кабине машиниста нет. Ее, как видно, сорвали и унесли домой в те блаженные времена до 2006-го, когда Зона была просто очень радиоактивной пустошью, и жители окрестных деревень приходили сюда за металлом, за поролоном из автобусных сидений, за барахлишком, брошенным при эвакуации после аварии на Чернобыльской АЭС. Мародерами тогда называли людей простых и незамысловатых — отцов семейств, которые считали, что лучевую болезнь специально придумали ученые ханурики, и к нормальным мужикам болезнь эта не пристает. И в ту наивную эпоху, то бишь до Второго Взрыва, мародеры никого не убивали.
Давно закончились те идиллические времена…
Электровоз стоит на рельсах в полном одиночестве. Никаких вагонов он не волок. Прямо перед его плоским рылом между шпалами, сквозь гравий пробилась ёлочка.
Сбоку виднеется каменная башня, старенькая вся, времен паровозов и товарища Сталина. Или, мать твою, еще товарища Ленина? Как там инструктора ее называли? Паровозная заправка? Развалина там, а не заправка, и груда битого кирпича вусмерть закопченного. Видно, поиграли с той заправкой бравые пацаны с ручными огнеметами «Приз»…
А у кормы электровозной валяется чей-то труп. Ну, жирного хабара тебе в сталкерском раю, парень.
Над разогретыми рельсами дрожит легкое марево, душно — наверное, быть грозе, и всё в какой-то голубоватой дымке, будто прямо здесь, прямо сейчас снимается романтическая сказка.
В общем, дошли мы. Почти дошли. Снегирева, правда, жалко: в самом конце маршрута кони двинул мужик.
Но добрались же мы, а? Добрались? Молодцы мы, верно?
И я как-то успокоился. Да гребись оно конем! Папашка Снегирев сам виноват.
Кабы я знал, какая
Так вышло, ребята, что до конца тут было еще очень и очень неблизко. Всяко до конца моего маршрута. О других не скажу пока. А мне еще предстояло сорок верст по говнам плыть, как моя бабуля говаривала.
Ближе всех к электровозу стоял Молот.
Потом — Зара. Третьим — я. А замыкающим — Плешь.
Молот скомандовал:
— А ну-ка, Плешь, иди первым. Твоя очередь.
Когда Снегирева скрутило, это было страшно. Но к такому нас готовили. Мы понимали: да, Зона — гадина, такое тут случается сплошь и рядом. Но дальше пошла такая свистопляска, к какой ни я, ни Зара готовы не были.
Короче, Плешь повел себя странно. Он так спокойно — не завизжал, не запенился — отвечает мастеру:
— Давай-ка Зара сейчас первой пойдет.
Молот опешил.
— Ты что, Плешь? Обуел? Ты обязан.
А тот ровно так ему, ни страха, ничего такого, мирно заявляет:
— Да нет, мастер, я ж не против, я потом пойду, на обратном пути, хоть до самой точки. А сейчас Зары очередь, она еще ни разу первой не была, да и ближе она к тебе.
Молот бросил ему:
— Боишься?
А тот опять без эмоций:
— Мастер, да я же хочу как лучше. Я-то с маршрута на шаг сойду, пока вас троих обходить буду. И мне отсюда — двадцать шагов, а ей всего десять. И обходить Заре одного тебя… Мастер, так техничней будет, реально.
Какая же дурь у Плеши в башке завелась? На пустом месте с ведущим спорит, умный, блин, нашелся!
И Зара опять напряглась:
— Да я не против. Когда мужиков нет, баба их мужское дело еще и получше сделает. Всегда так было.
— Вот и хорошо, мастер. Вот и отлично.
Только Молот себя заморочить не дал. И я бы не дал на его месте. Глядит он на Плешь недобро, тяжело глядит и холодно цедит — у меня от его голоса аж мурашки побежали:
— Подмастерье Плешь, вперед.
И стволом штурмовой винтовки легонько так ведет. Мол, не подумай, Плешь, что я скупой. Пулю на тебя потрачу, хоть она и денег стоит.
А у нашего замыкающего ухмылочка такая пакостная на губах играет.
— Хорошо, мастер. Без вопросов, мастер. Дай мне только одну минутку, я кое-что из рюкзака выну. Забыл одну мелочь защитную. Минуточку всего, мастер. И сейчас же вперед пойду, не сердись. Да? Я тебе покорен.
Молот, мудрый человек, не стал накалять. Ему с ведомым на маршруте сцепляться — тоже радость небольшая. Он и говорит:
— Ладно. Давай по-быстрому, что у тебя там…
— Сей момент, мастер! Сей момент.
А место — недоброе, неудобное место. Очень не хочется здесь задерживаться. Какая моча ему в голову вступила? Угробит же нас, ни за грош угробит, притырок.
Вот прикиньте: мы стоим в сотне метров от вокзального здания железнодорожной станции Янов. Поблизости от нас — четыре старых электровоза, притом наш, в смысле, тот, где хабар нас дожидается, — самый старый. Остальные выглядят поновее, хотя, в сущности, такая же ржавь. Один аж с рельсов сошел, отдыхает на насыпи: невесть какая аномалия с путей его столкнула.