Грозовая степь

Соболев Анатолий Пантелеевич

А сейчас Федька стоит над отцом и с полным сознанием превосходства твердит свое:

— Не так… Не так, сюда вот закорючку надо, а ты куда?

Вконец расстроенный отец смотрит на сына и не знает, что делать. Кончается тем, что Надежда Федоровна замечает важничанье Федьки, отгоняет его от отца и сама показывает, как надо писать букву.

А мой отец ходит между столами, и с лица его, посветлевшего и какого-то растроганного, не сбегает улыбка. Видать, он очень доволен, что вот сидят взрослые люди и учатся писать. Иногда я вижу,

как он переглядывается с Надеждой Федоровной, и глаза его становятся мягкими, а учительница вспыхивает и склоняется над очередным бородачом. Мы тоже не без дела, тоже стараемся показать, как надо писать, как брать карандаш, и видим, как неумело держат их узластые, огрубевшие пальцы, привыкшие к вожжам, плугу и вилам, и как с трудом выводят они такие простые, на наш взгляд, палочки.

Отец позвонил в колокольчик на перемену и поздравил всех с окончанием первого урока, а нам сказал:

— Молодцы, ребята. Вот вы уже и пользу даете Советской власти. Сами выучились и других учите. Скоро мы с вами таких дел наделаем, что ни одной неграмотной старухи у нас не останется.

Глава девятая

Дед послал меня в сельпо купить муки. На дороге я увидел Федьку. Еще издали он засвистел мне и замахал руками.

— Чего ты?

— У-у! — таращит глаза Федька. — Знаешь, вчера понатужился и целый час не мигал. Гипноз теперь я!

Я прямо онемел. Вот так Федька! Вот что значит упорство!

— Айда в сельпо! — предлагаю я. — Гипнозом леденцов возьмем.

— Упертый я человек, — хвастает Федька, шагая рядом. — Сказал, сделаю — сделал.

Но чем ближе подходим мы к сельпо, тем меньше размахивает руками Федька и тише кричит.

Около сельпо стоит знакомый гусак и, вытянув змеиную шею, шипит. Мы его хорошо знаем — обязательно ущипнет.

— Давай гипноз! — ору я, едва успев увильнуть от клюва.

Но Федька уже на крыльце сельпо, на безопасной высоте.

— Чего же ты? — возмущаюсь я, взлетев, как на крыльях, к нему.

— Кабы он понимал, животина, — оправдывается Федька. — Бестолковый ведь и головой крутит, в глаза не заглянешь. — И заканчивает: — Ты, знаешь, сначала муки возьми, а потом я буду продавца гипнозом. Ладно?

В сельпо пахнет селедкой, мукой, керосином и хомутами. Продавец отмеривает какой-то бабке сахару и, брякнув на прилавок заржавленную селедку перед старухой, спрашивает нас:

— Чего вам?

Федька пятится.

— Муки, — говорю я.

Продавец обегает меня глазками.

— Берестов будешь?

— Берестов, — отвечаю я и думаю: «Как это Федька будет гипнотизировать такие юркие глаза? Их не уловишь».

— Муки тебе? — переспрашивает продавец.

— Муки.

Какая-то тень набегает на его лицо, а глаза снова ускользают. «Не получится у Федьки», — с сожалением думаю я. Продавец идет в глубь магазина за мукой. Я подталкиваю Федьку:

— Давай!

Федька сопит и топчется на месте. Продавец

приносит муку и, едва дотронув до весов, подает мне. Лицо его в сильном поту, на губах какая-то деревянная улыбка.

Федька, вылупив глаза, шепчет что-то осевшим голосом.

— Громче говори. Чего надо? — нетерпеливо спрашивает продавец.

— Лам-па-се, — с придыхом отвечает Федька, и тут я вижу, как у него лезут на лоб глаза.

Продавец нагибается к ящику с конфетами, а Федька так дергает меня, что я чуть не роняю мешочек с мукой.

— Бежим! — жарким шепотом выдыхает Федька.

— За конфетами полез, — упираюсь я, не понимая, что стряслось с другом.

— Ой-ей-ей, мамоньки мои! — скулит Федька и, взмыкивая, тянет меня к выходу.

Мы выскакиваем на улицу.

— Чего ты? — накидываюсь я на Федьку. — Чего ты не подождал? Не видал, за конфетами полез!

— Видал! — тащит меня дальше от сельпо Федька. — А еще видал? Еще видал?

— Чего?

— Пуговки у него нет на воротнике. Ниточки болтаются. Беленькие.

— Ну и что? — не понимаю я.

— А такую пуговку мы в часовенке нашли. Я как углядел, так сердце умерло.

У меня сам собою открывается рот, но я все же сомневаюсь:

— Мало ли пуговок таких.

— Мало. Нету в нашем селе. У кого ты видал?

И верно, ни у кого я таких не видал.

А в длинном ряду пуговичек продавца, похожих на синие капельки, не хватало одной. Это я тоже заметил, да только не обратил внимания. А Федька сообразил.

Мы отнесли муку и пошли искать Степку, самого умного из нас. Степка полол грядку морковки на огороде. Федька взахлеб стал рассказывать, что случилось с нами:

— Продавец ка-ак за нами кинется! А Ленька ка-ак выскочит из сельпа, а я за ним.

— Ух ты врун! — возмутился я. — Ты первый побежал!

— Не-е, ты!

Вот всегда Федька такой, всегда на других сваливает.

— Стойте, но егозите! — перебил Степка. — Тут все обмозговать надо. Это дело не шутейное.

И замолчал, нахмурив белые брови.

Обмозговывал он долго, а мы пропалывали за него морковку.

— Чего ты делаешь, балда! — вдруг закричал Степка на Федьку. — Ты же как раз саму морковку выдергиваешь!

— Молчал, молчал и заорал, — сказал Федька недовольно. — Поли сам тогда.

Но мы все же пропололи грядку, и Степка высказал обмозгованное решение.

— Надо следить. По всем правилам. Как сыщики выслеживают. — Он прицелился на Федьку: — Сначала будешь следить ты.

— Не-е! — запротестовал Федька. — Лучше я потом.

— Как потом? Случ чего, ты его гипнозом, — поддержал я Степку.

— Гипноз, может, не действует. Я в темноте глядел в точку, а потом уснул. Может, я и не час глядел, — сознался Федька.

— У-у, вечно ты такой! — зашипел Степка.

Решено было, что сначала Степка, потом я, а потом Федька. Но когда мы снова пришли в сельпо, оно было закрыто. И в этот день так и не открылось.