«Гроза» против «Барбароссы»
Шрифт:
Тут душа моя… нет, не ушла в пятки и не воспарила к небесам, а просто смутилась. Всю жизнь я исповедовал извечную солдатскую мудрость – быть в поле, подальше от начальства, и докладывать только о конечном результате своей работы. И вот, судя по всему, мне предлагается работать под непосредственным руководством человека, изображенного на портрете. Это и вставляет, и доставляет, причем одновременно.
– Ну как, Слава, ты согласен? – спросил генерал, видимо выждав положенное в таких случаях время. – Мне сказали, что ТАМ нужны исключительно добровольцы.
– Что за служба? – поинтересовался я.
– Подробности,
«Ну, как всегда, – подумал я. – Поди туда – не знаю куда, найди то – не знаю что…»
Впрочем, думал я недолго. Бросив еще один взгляд на портрет, я вздохнул и сказал:
– Согласен, товарищ генерал. Я записался добровольцем еще тогда, когда надел на плечи лейтенантские погоны. Куда и когда я должен явиться?
– Командировочное на тебя уже оформлено, – сказал генерал, – сейчас я его подпишу, и с этой минуты ты мне больше не подчиняешься. Спускайся вниз, мой Федя в курсе, он тебя отвезет.
– Слава, не спорь! – сказал генерал, увидев мой возмущенный взгляд. – Сам ты туда быстро не доберешься, а дело срочное.
Забрав командировочное предписание и обнявшись на прощание со своим, уже бывшим, начальником, я спустился вниз, во двор, и нашел генеральскую машину. Федя – здоровенный, немногословный сержант-контрактник из Якутии, действительно ждал меня. До места мы долетели молнией, наверное, вдвое быстрее, чем вез бы обычный московский таксист. Федя вел машину мастерски, придерживаясь скоростного режима на грани фола. С первых же минут я понял, что путь наш лежит не в Кремль, а, скажем прямо, в противоположную сторону.
Дальше все просто, Федя доставил меня на КПП одной подмосковной госдачи. Причем не на парадную сторону, а туда, где обычно проезжают машины с продуктами и мусоровозы. И правильно, по сути, такие как я и есть чернорабочие государства Российского в его борьбе за выживание.
Еще четверть часа спустя я сидел в маленькой комнате без окон в компании трех человек: самого президента, секретаря Совбеза Дмитрия Козака, который теперь и становился моим непосредственным начальником, и еще одного моего коллеги «в штатском» – Александра Павловича Князева, которому теперь предстояло стать моим напарником. Сначала я не очень понимал – ради чего такая эклектика, но последовавший чуть позже разговор расставил все на свои места.
– Здравствуйте, товарищ Омелин, – приветствовал меня президент, бегло скользнув взглядом по моей орденской колодке, – проходите, садитесь. Мне рекомендовали вас как опытного бойца и грамотного командира, умеющего правильно трактовать неполные разведданные и способного в острой боевой обстановке принять неожиданное для противника нестандартное решение. Это так?
– Да, товарищ президент, – ответил я.
– Тогда вы именно тот, кто нам нужен, – сказал президент. – Работать вы будете под руководством коллеги Козака. Поскольку ваша работа будет касаться не только и не столько военных аспектов, то представляю вам ваше альтер-эго – Александра Павловича Князева, из смежной вам «конторы»…
Сказав это, президент сделал хорошую выдержанную паузу, потом продолжил:
– А теперь я задам вам вопрос. Возможно, он покажется вам не имеющим отношения к нашим текущим делам, но вы
– Скажите, что вы думаете о такой дате, как 22 июня 1941 года? – склонив чуть набок голову, президент внимательно посмотрел на меня своим пронизывающим взглядом.
Мне вдруг стало не по себе. По выражению лица главы государства я вдруг понял, что этот вроде бы академический вопрос имеет для него очень-очень важное значение.
– Это величайшая трагедия в нашей истории, – осторожно начал я, – и наглядный урок, подтверждающий, что за беспечность и разгильдяйство приходится очень дорого платить. – Потом я вспомнил еще кое-что о начале войны и добавил: – В измышления Резуна, товарищ президент, о том, что Сталин собирался первым напасть на Гитлера, я тоже не верю. Слишком уж неподходящая для этого была конфигурация войск в приграничных округах, слишком мало сил в первых эшелонах, даже с учетом даты нападения шестого июля.
Пристально глядя на меня, президент чуть сжал губы, а потом вдруг спросил:
– Скажите, товарищ полковник, а что вы думаете о гитлеровском плане «Барбаросса»?
– Это явная авантюра, товарищ президент, – решительно ответил я. – Насколько я помню, их графики продвижения по советской территории полетели к черту уже на первой же неделе войны. А через месяц им пришлось импровизировать, на ходу внося изменения в прежние планы. Конечно, им помогла и внезапность нападения, и завоевание господства в воздухе, и чрезвычайно сухое и жаркое лето, сделавшее танкоопасными обычно заболоченные лесные дороги. Но прошло время, авансы закончились, и осталась лишь голая стратегия, которая, как у Кутузова, говорила о том, что даже с потерей Москвы сама война еще не проиграна. А если она не проиграна нами по-быстрому, то в ходе долгой кампании на Востоке их ресурсы закончатся раньше наших.
– Эка вас понесло, – поморщился президент. – Вот вы сказали, что план «Барбаросса» был авантюрой. Это утверждение стало уже общим местом по причине своей, скажем так, бесспорности. Так вот, товарищ полковник, я в свое время имел возможность познакомиться с немцами и разобраться в их, как сейчас модно говорить, менталитете. И могу вас заверить, что немцы, особенно немецкие генералы, и само понятие авантюра – это вещи абсолютно несовместимые. И это, кстати, тоже секрет Полишинеля, на который мало кто обращал внимание.
– Значит, товарищ президент, – ответил я после некоторых раздумий, – у немецких генералов были веские основания считать план «Барбаросса» вполне выполнимым. Возможно, это были какие-то разведданные, неправильная трактовка которых позволяла считать Красную Армию «колоссом на глиняных ногах».
– Хорошо, товарищ полковник, – президент решительно хлопнул ладонью по столу, – вижу, что вы исключаете из своих расчетов так называемый человеческий фактор…
– Товарищ президент, – неожиданно подал голос Александр Павлович Князев, – наверное, не стоит мучить полковника Омелина. Возможный заговор генералов и все связанные с ним подробности проходят как раз по нашему, а не по его ведомству. Его дело обнаружить нестыковки и неувязки в расположении войск перед 22 июня, а уж если придется решать, что это – глупость и некомпетентность, или прямое предательство, то ему и карты в руки. А ведь в тот раз многие из командования РККА избежали пристального внимания органов госбезопасности.