Гротеск
Шрифт:
Тут уж я не выдержала. Я долго молчала, понимая, что ей промыли мозги, но сколько можно!
— Мицуру! Какая же ты идиотка! Хватит с меня твоих подвигов! «Лучшая в классе, в Тодай на медицинский…» Чушь про какое-то давление! Раньше ты мне белку напоминала, я думала, ты такая же шустрая и сообразительная, а из тебя вышел слизняк. Тоже мне героиня! Прямо как Кадзуэ.
— Да ты на себя посмотри! Что с тобой стало! Лицо — как у ведьмы! Ты, что ли, правду говоришь? Где она, твоя правда?! Всю жизнь врешь! Тебя и сейчас распирает от гордости, что ты японка только наполовину.
Я возмущенно оттолкнула столик и вскочила так резко, что чуть не опрокинула свой стул с матерчатым сиденьем. Официанты незаметно собрались в кружок и издали наблюдали, как мы переругиваемся. Мицуру взяла себя в руки и быстро опустила взгляд. Я пододвинула к ней счет за кофе.
— Все! Я ухожу. Спасибо за угощение.
Мицуру толкнула листок обратно:
— Давай пополам.
— Ну уж нет! Я такого от тебя наслушалась… У меня комплекс к Юрико! И ты мне это говоришь в день суда! А я, между прочим, представляю семью потерпевшей. Какое у тебя право меня оскорблять? Я требую компенсации.
— Компенсации? С какой стати?
— У вас богатая семья. Сколько кабаре твоя мамаша держит? А ты снимала шикарную квартиру в Минато. Сама ведь хвалилась. Скажешь, нет? Потом мамаша снюхалась с моим дедом и особнячок прикупила. Нехилый такой домик у реки, с автоматическими замками. Не то что я, со своими жалкими доходами.
Мицуру тут же выпустила ответный залп:
— Вон ты как запела, когда приперло: «жалкие доходы…» Помнишь, всем трубила, что будешь великой переводчицей с немецкого? А по английскому в хвосте плелась. Полукровки-то обычно потолковее. И между прочим, у нашей семьи ничего не осталось. Дом и бизнес продали за триста миллионов, еще две машины и дачу в Киёсато… Все деньги ушли в секту как пожертвование.
Я неохотно выложила на стол деньги, а Мицуру, отсчитывая сдачу, продолжала:
— Я на следующее заседание тоже приду. Мне это полезно для реабилитации.
«На здоровье!» — хотела было сказать я, но сдержалась и быстро направилась к выходу. И тут же услышала за собой топот парусиновых туфель.
— Постой! Важную вещь забыла сказать. У меня есть письмо Кидзимы-сэнсэя.
Мицуру извлекла из матерчатой сумки конверт и помахала им перед моим лицом.
Кидзима-сэнсэй? Давненько я про него не слышала. Тот самый, которому из-за козла-сына пришлось уволиться из школы. Преподаватель биологии с выпуклым лбом и узкой переносицей. Первая любовь Мицуру. Он все искал разницу между мной и Юрико с точки зрения биологической науки. Я его терпеть не могла. И сынка его тоже, конечно.
— Когда он тебе писал?
— Когда я была в тюрьме. Несколько раз. Он очень за меня переживал; мы переписывались.
Мицуру так и распирало от гордости. Я давно ничего о Кидзиме не слышала, думала, он уже умер. И вот вам пожалуйста. Он, оказывается, Мицуру письма писал.
— Хороший человек!
— У него душа болела за свою ученицу, с которой произошло несчастье. Так же и я переживала за своих пациентов.
— Твои пациенты такого не творили.
— Какая же ты жестокая! Мне же надо как-то опять входить в эту
Мицуру мне надоела, хотелось уйти поскорее. «Какая жестокая!» А сама превратила суд по делу Юрико и Кадзуэ во встречу одноклассниц. Представляете? Живешь себе тихо-спокойно, и вдруг возникает человек, о котором ты и думать забыла, и начинает рассказывать о тех, кто давно остался в прошлом. На меня накатилась усталость. А главное — я здесь ни при чем. Все дело было в том, как их убили — Юрико и Кадзуэ, сделавшихся проститутками. Это и разожгло интерес публики.
— Он о тебе тоже писал, поэтому я их и принесла. Могу дать почитать, только на следующем заседании обязательно верни.
Мицуру вручила мне толстый конверт. Никакого желания читать письмо у меня не было, поэтому я хотела отдать его обратно, но Мицуру, слегка пошатываясь, уже направилась к двери. Я смотрела ей вслед, пытаясь разглядеть хоть что-то от прежней Мицуру. Той, что классно играла в теннис, так легко двигалась на занятиях по ритмической гимнастике. Рядом с ней меня одолевала какая-то смутная тревога — наверное, из-за ее невероятной физической энергии и замечательных мозгов. Иногда она казалась мне каким-то чужим существом, страшным и непонятным.
Но нынешняя Мицуру была ровным счетом ни на что не способна. Она так боялась детективов, присматривавших за ней, что все время оглядывалась, и в конце концов столкнулась с входившим в кафе мужчиной. Он сделал шаг вправо, пропуская Мицуру, она метнулась в ту же сторону. Влево — она туда же. Их притягивало друг к другу как магнитом. Забавная была картина, хотя глупее некуда. Мужчина мрачно взглянул на Мицуру, провел взглядом сверху вниз по ее необычному наряду. Не видя ничего вокруг, Мицуру направилась к лифту, постояла немного, пока наконец не обнаружила кнопку вызова.
Раньше Мицуру представлялась мне белкой, которая неплохо приспособилась к жизни в мрачном суровом лесу, каким мне казалась наша школа. А в итоге из нее получился ни на что не годный слизняк, который может жить только под кучей мокрых листьев. Кто бы узнал в этой круглой дуре прежнюю Мицуру? Она превратилась в пустую, абсолютно никчемную уродину.
Помню, в школе я представляла нас с ней горными озерами, питающимися из подземных ключей. Если уровень воды в ее озере падал, то же происходило и в моем. Наши чувства перекликались, ход мыслей был одинаковым. И вот наши водные артерии пересохли — и получилось два одиноких унылых озерка. А у Мицуру оно вообще высохло, обнажив растрескавшееся дно. Я больше не должна с ней встречаться.
— Извините, вы старшая сестра госпожи Хираты? — услышала я чей-то голос и, быстро сунув в карман письма Кидзимы, подняла голову.
Передо мной стоял мужчина. Его лицо показалось мне знакомым. Лет сорока — сорока пяти, в дорогом коричневом костюме. В его бороде поблескивала седина, и он был такой округлый, пухлый, словно оперный певец. «Плотский тип», любитель вкусно поесть.
— Не уделите мне несколько минут? — звучно проговорил мужчина.
Где же я его видела? Я стояла, наклонив голову набок, и никак не могла вспомнить.