Громила
Шрифт:
Я почувствовала, как в душе поднялась было паника, смешанная со злостью, поднялась и... улеглась. Это мой дом, это моя дверь, и чужак через неё не пролезет!
— Вам бы лучше убраться отсюда подобру-поздорову, — холодно сказала я, глядя на него сверху вниз, — пока папа вас не увидел.
— Я уже увидел, — раздалось за моей спиной.
На середине лестницы, ведущей на второй этаж, стоял, крепко ухватившись за перила, мой отец. Несколько секунд он не двигался, и я видела, как в его душе происходит то же самое, что и в моей: нарастает
Папа спустился по ступенькам, и когда он заговорил, то можно было подумать, что перед тобой дипломат — так авторитетно и с таким достоинством звучал его голос. Свой гнев он держал в прочной узде.
— Только посмотри, поговорка о варварах у ворот, оказывается, верна и в наши дни! — сказал папа. — Ну что, Боб, зайдёшь или так и будешь весь вечер торчать в дверях?
Мужчина вошёл. Папа приблизился к нему, глянул сверху вниз и презрительно хмыкнул:
— Это доктор Торлок с кафедры антропологии. Эксперт по доисторическому человеку и прочим безмозглым существам.
Я услышала, как за моей спиной гоготнул Теннисон — тот стоял на верхней площадке лестницы и взирал на картину внизу; но как только я обратила к нему свой взор, он тут же скрылся.
— Пришёл нас повеселить, Боб? — продолжал ёрничать папа. — Или наоборот, привнести в нашу жизнь чуточку драмы? Неужели собираешься вызвать меня на дуэль?
Похоже, этого Торлока было трудно пронять насмешками.
— Мне только хотелось бы поговорить с Лизой.
— Бронте, — обратился ко мне папа, — пойди позови маму.
Мама возилась в прачечной, и когда я сказала, что к нам пришёл Торлок, на её лице появилось выражение растерянности, но через мгновение оно исчезло.
— Что ж, — сказала она с лёгким вздохом — слишком лёгким, если принять во внимание обстоятельства. — Было ясно, что когда-нибудь до этого дойдёт. Ни к чему откладывать неизбежное.
— О каком неизбежном ты говоришь? — осмелилась я спросить.
Но мама ответила всего лишь: «Увидишь» — и отправилась вниз, в прихожую.
Наверно, к этому времени я должна была бы не помнить себя от тревоги и волнения, но на самом деле мною владело всего лишь любопытство, сродни любопытству зевак, взирающих на последствия дорожной аварии. Бесчувственность словно окутала меня невидимой оболочкой — наверно, такова защитная реакция психики. Я бы, пожалуй, подслушала их разговор, если бы из гостевой до моих ушей не донёсся горестный стон.
Я влетела в комнату приёмных братьев. Брю сидел на постели, согнувшись и обхватив себя руками, и монотонно раскачивался взад-вперёд. Он был один — Коди уже обзавёлся парочкой друзей и отправился к одному из них с ночёвкой.
— С тобой всё в порядке? — спросила я.
— Нет! — резко выдохнул он. — То есть, да. Просто оставь меня в покое, хорошо?
Он снова согнулся; сквозь стиснутые зубы пробился мучительный стон.
— У тебя болит живот? — спросила
— Да, живот, — выдавил он. — Живот болит.
Я пощупала его лоб. Температура нормальная, но Брю был весь в поту. Я провела пальцами по его руке — кожа на ней покрылась гусиными пупырышками, да такими, что мне казалось, будто я читаю книгу по методу Брайля.
— Я принесу тебе чего-нибудь, — сказала я, пытаясь припомнить, что за биологический кошмар нам сегодня скормили в школьной столовке. Боль в желудке — это понятно, с этим я справлюсь. Проблема легко решалась с помощью содержимого небольшой бутылочки, вкусом похожего на мел.
По дороге в ванную, где была аптечка, я специально сделала небольшой крюк, чтобы пройти мимо прихожей — оттуда доносился неясный голос мамы. Папа сидел на ступеньке лестницы, наблюдая за происходящим. Вид у него был совершенно спокойный, даже беззаботный, и я, помню, ещё подумала тогда, до чего же это странно. Но поскольку с подобными эпизодами в семейной драме — когда мамин любовник заявляется с визитом — мне сталкиваться ещё не доводилось, то как я могла судить, что нормально, а что нет? Вместо того, чтобы ломать себе над этим голову, я отправилась дальше, а вскоре вернулась к Брю с флаконом Maalox. Он выглотал лекарство прямо из горлышка.
— Спасибо, — сказал он всё так же сквозь зубы. — Мне теперь лучше. Прошу тебя, уйди.
Он повернулся к стене лицом и натянул одеяло на голову, давая понять, что разговор окончен.
К тому времени, когда я покинула гостевую, Торлок уже ушёл. Родители сидели на кухне. Папа обшаривал холодильник в поисках какого-нибудь низкоуглеродного лакомства. Мама листала поваренную книгу. У меня возникло впечатление, что петля времени забросила меня в какой-то другой день.
— Э... Как оно всё прошло?..
Никто из них ничего не ответил; но когда они поняли, что я не отстану, папа смилостивился:
— Мама попросила его уйти, и он ушёл.
— И всё? — изумилась я. — Просто ушёл? Насовсем?
— Мы установили границы, — отозвалась мама. — Границы и правила.
— Какие правила? Вроде «придёшь сюда ещё раз, и я получу решение суда, чтобы ты не приближался ко мне на милю» — так, что ли?
Папа засмеялся, и мама бросила на него недовольный взгляд. Впрочем, не очень сильно недовольный.
— Нет, — сказала она. — Не совсем.
Она перелистнула страницу, и я захлопнула её книгу, придавив ей палец.
— А какие тогда?
Она вздохнула — опять этот неглубокий вздох, словно речь шла о каких-то пустяках.
— Понедельники остаются понедельниками, — сказала она. — Вечер понедельника я провожу вне дома.
Обычно я соображаю быстро, но сейчас мне понадобилось несколько минут, прежде чем её слова прошли через мои уши, достигли мозга, а потом камнем ринулись вниз, в солнечное сплетение. И вновь из-за стены раздался стон Брю. Я повернулась к папе — у того изо рта свисал кусочек швейцарского сыра.