Гром победы

Гримберг Фаина Ионтелевна

— Андрей Иванович, стало быть...

И Дитрих обращает на Хайнриха недоумённый взгляд. Потому что его, Дитриха, царица не пыталась перекрестить в кого-то иного...

Двор дома — большой, широкий, много беспорядочно раскиданных тут и там строений, хозяйственных построек, иные из них совсем разваливаются... В России хорошо, но нет порядка. Так полагает Хайнрих. В немецких землях, конечно, есть порядок, но нет простора и размаха. Э-э! Даже в Пруссии, которая в этом смысле получше других... Немецкие княжества похожи на маленькие домики с маленькими дворами. Россия похожа на этот вот большой двор. Ветер гуляет и взвеивает солому и сор. В клетушке, отведённой Андрею Ивановичу, по стенам ползают стадами тараканы, а ночью из всех щелей вылезают полчищами клопы. В клетушке душно, и окошко маленькое не пропускает

свежий воздух. Но на дворе так хорошо! И ведь это кажется таким простым: навести порядок, построить на этом дворе большой хороший чистый дом с хорошими комнатами и хорошими окнами. На таком хорошем дворе должен стоять хороший дом! Так Андрей Иванович осознал своё призвание.

Но больше всего ему нравится на этом дворе баня. Это самое лучшее. Когда он идёт из бани, у него раскрасневшееся лицо и он самого себя стыдится, потому что кажется себе голым. («Надо же! — дивится теперь Андрей Иванович. — Вот вспомнил! А ведь забыл давно, привык!») Царица стоит на ступеньке наружной деревянной лестницы и смотрит на пего маленькими змеиными глазками. Но она не то чтобы злая, о ней нельзя сказать: «Злая, как змея». Нет, она не злая, она просто змея, большая толстая змея. И разве змея виновна в том, что она — змея и потому не может кушать травку, как козочка?..

Царица кличет девку и велит поднести Андрею Ивановичу квасу. И девка бежит, летит, будто не за квасом послали, а за водой — тушить пожар. Но Андрей Иванович уже знает: девка поступает правильно. Если она не будет быстро исполнять приказания, царица схватит её за длинную косу, намотает косу на руку и будет таскать, таскать... Андрей Иванович один раз уже видел. У них, в отцовском доме, мать не могла бы так обходиться с прислугой, то есть прислуга бы сама не потерпела. Но здесь прислуга терпит всё!

Андрей Иванович берёт из девкиной руки деревянную кружку и пьёт. Царица смотрит, как он пьёт. Квас — это нечто неимоверное по вкусу. Это невозможно описать! Потому что это такое Wunder — чудо!.. Кажется, в России Андрей Иванович более всего любил, даже возможно сказать, боготворил четыре предмета: баню, квас, Марфу Ивановну и это своё мечтание о державе гигантской и прекрасной, это мечтание, которое вот-вот сбудется, ан нет, не сбывается, и летит и манит за собою — сверкающее перо огненной птицы русских сказок... Но в ту пору ещё не было помину о Марфе Ивановне, и мечтание лишь зарождалось в душе смутно...

Царица смотрит, как пьёт Андрей Иванович из кружки деревянной этот вкуснейший квас. Андрей Иванович отводит от губ своих повлажневших пустую кружку, а девка чуть не подпрыгивает от нетерпения: пытается угадать, как царице угодно — чтобы девка поскорее взяла из руки Андрея Ивановича кружку или обождать... Однако царица Прасковья Фёдоровна будто видит одного лишь Андрей Иваныча, смотрит на него своими простыми гадюкиными глазками и вдруг проговорила почти жалостно:

— Тебе сладко ли, Андрей Иванович?

Что такое «сладко», Андрей Иванович понимает и потому отвечает:

— Сладко. — И на всякий случай, сам не зная почему, прибавляет ещё одно хорошее русское словечко: — Много! Сладко много!.. — Эх, как дурно он говорил тогда по-русски, сейчас даже стыдно и смешно вспоминать!..

А царица смотрит на него... И он так и не понял: то ли она видела в нём, таком молоденьком, заброшенном на чужбину, на чужую сторону, видела несужденного ей сына; то ли она другое в нём видела, не столь трогательное, но, быть может, более приятное для себя, нежели материнские чувства...

Загадочная русская змея...

Андрей Иванович так и не понял. Он, собственно, терпеть не мог, когда женщины загадывали ему загадки. Однажды и Марфа Ивановна спросила: «А ты любишь ли меня, Андрей Иванович?» И он сразу скис. Этак возможно ведь и целодневно провождать время в глупостях: «А ты любишь ли меня?» — «Да, люблю». — «А ты крепко ли меня любишь?» — «Да, крепко, крепко. Сладко много!..»

Сколько сейчас годов Анне Иоанновне? Тридцать семь? Тридцать девять? Она моложе Андрея Ивановича. Из трёх Прасковьиных девчонок он её запомнил лучше... Потому что огромная была, высокая, плотная, неуклюжая. Упрямая, слова из неё вытянуть не могли. Но она была права в этом своём упрямстве, лучше молчать, нежели говорить глупости. Это она хорошо понимала. По указанию государя к дочерям

его брата взяли иностранных учителей. Какие были успехи Анны Иоанновны у француза Рамбура, Андрей Иванович не взялся бы сказать. Но Дитрих обучал её неважно. И не то чтобы она была не способна, вовсе нет. Просто Дитрих совсем не знал русского языка и ничего не мог ей объяснить. Она честно пыталась понимать его немецкий, а он осваивал русский, и почему-то более всего предпочитал этим заниматься среди женской прислуги царицыной, такой он был... Или это и есть самый надёжный способ овладения чужеземным языком? Тогда, вероятно, Анна Иоанновна сейчас прекрасно говорит по-немецки. Благодаря этому Эрнсту Бирону, канцеляристу при обер-гофмаршала двора вдовствующей герцогини Курляндской. Тогда — канцеляристу, бедному польско-курляндскому шляхтичу, а теперь... О, незаменимое лицо, верный любовник, теперь уже граф... А герцога Курляндского, Анниного супруга, никто и не помнит, он так скоро умер! И всё-то она околачивалась у матери, и эти бесконечные жалобы: того нехватка, другого недостаёт. Подумать было возможно, будто она в деревянном доме своей матушки жила куда как богато, получше, нежели в митавском каменном замке!.. Проста? Неумна? Ей скучно на чужбине? Ей хочется проводить время у матери? И сестре её, Екатерине Мекленбургской, тоже охота в Россию, к матери под крылышко! В Россию, поближе к трону! К трону, на который сёстры имеют права!.. Ах, это несовершенство законов и прав!.. А письма Анны к Меншикову... Она-де давно вдовеет и потому надобно выдать её за Морица Саксонского!.. Но знает ли она, как пытался Андрей Иванович уладить после брак Морица с Елизаветой? Впрочем, сейчас подобное знание уже не будет иметь значения. Потому что в строжайшей тайне от всех, даже от Марфы Ивановны, мчится в Митаву гонец Андрея Ивановича, вооружённый тайным, надёжно зашитым в одежду посланием к Анне Иоанновне, другое послание — к Эрнсту Бирону. Ему надобно вручить первому. Гонец будет в Митаве раньше депутатов от Верховного совета... В письме Андрей Иванович напоминает герцогине о своей дружбе с её матушкой, как царица ему покровительствовала и дала ему русское имя, столь им любимое, — «Андрей Иванович»... Но это всё, конечно, были сантименты, и на самом деле в обоих этих посланиях содержались куда более важные доказательства самого наилучшего отношения Андрея Ивановича к Анне Иоанновне...

* * *

За дверью послышался слабый шум. Негромкий, но слышный голос Марфы Ивановны проговорил заботливо и предупреждая кого-то не шуметь:

— Почивает...

Эх, она умница была! Это она подавала знак своему Андрею Ивановичу: вставай, мол, все, кому велено, прибыли. И чтобы не подумали, будто она им, супругом своим, командует, она не звала его вставать, а вроде как предупреждала приехавших родичей: почивает!.. И он уже знал, что ещё малость обождать, и пора выходить...

* * *

...Трое всадников летели по дороге, ровной, белой... Алексей Шубин с двумя полковыми.

А перед этим...

За ним прибежали. Он оделся наспех и побежал в дом цесаревны, как приказала. В ту ночь он был не при ней... Сонная прислуга толкошилась бестолково. Мавры не видать было. Должно быть, тоже услали куда-то... Он прошёл в спальню.

И никогда прежде он не видел её такою строгой, спокойной, собранной. Императрица! Нет, не та, что сулила ему пиры — море разливанное, но та, что принимает решения судьбоносные.

Легко и широко перешла к двери, заперла. Он стоял. Духало от него морозом, крепким снегом, ночною тревогой. Он вдруг подумал, что дух этот сходен с запахом яблочным. Не рассердится ли она?

Но она и не думала сердиться. Не приказала ему сесть. Заговорила в меру быстро, но без торопливости тревожной.

— Время делу, Алёша. Впервой время делу. Спешные известия из Москвы от графа Шувалова, мужа Мавры моей. Государь скончался!..

В любом государстве того времени подобное известие произвело бы на всякого человека более или менее обычного впечатление очень сильное. И Алексей Шубин растерялся и почувствовал некоторый страх. Ведь это известие... оно сулило... столь различное... столь многое...