Гроб хрустальный. Версия 2.0
Шрифт:
– Но ты не хотела, чтобы они с Шаневичем мимо денег пролетели? – спросил Глеб.
– Мне на это было насрать, – сказала Катя. – Меня деньги не интересуют. У нас в семье деньгами Веня занимается.
– А как с Марусиной теперь?
– Не знаю, – ответила Катя, – надоела она мне. Убью ее, наверное. Подстрою ей виртуальную аварию.
– Пусть ее, например, машина собьет, – предложил Бен.
– Да, – кивнула Катя, – поисковая. "Альтависта" или "Лайкос".
– Круто, – сказал Бен. Он смотрел на Катю, и в глазах его светился искренний восторг.
25
– Я
– К тому же, Бен технически не может быть одновременно BoneyM и этим het, – сказал Глеб.
– Технически он как раз может, – ответил Горский. – Технически можно быть двумя людьми на IRC сразу, не проблема. Но Снежана-то должна была знать, кто есть кто. Хотя теоретически возможно, что в тот день Бен законнектился как het.
– Вне подозрений только SupeR, – ответил Глеб. – Но он и так в Америке.
– Да, – согласился Горский, – так что это мог быть и Бен, и Андрей.
Андрей сидел за соседним столом, и Глебу стало неловко. Получалось, будто они с Горским сейчас обсуждают Андрея за его спиной – но в прямой видимости. Глеб устыдился своих подозрений.
– Я тут думал на днях, – продолжал Горский, – почему все индифферентны к смерти Снежаны. Наверное, то, что кажется драмой, когда тебе 15 лет, к 30 больше не драма. Вот смерть – сначала кажется, что это the issue, важная тема для общей беседы. А потом выясняется, что это очень личное дело, о котором и говорить как-то неловко. А чужая смерть – чужое дело. И, значит, использовать чужую смерть для размышлений о своей собственной как-то нескромно. Снежана ведь умерла не для того, чтобы преподать нам, скажем, урок нашей смертности.
– То есть она умерла напрасно? – спросил Глеб.
– Не в этом дело. Просто однажды становится неловко, неудобно как-то вкладывать свои смыслы в чужие смерти. А если нельзя вложить смысл, проще забыть. Я не говорю, что этот способ лучше того, что в пятнадцать лет.
– А что в пятнадцать? – спросил Глеб, вспомнив Чака.
– В пятнадцать кажется, что говорить о чужой смерти – самое милое дело. Единственная стоящая тема для разговора.
– У меня одноклассник в 15 лет покончил с собой, – написал Глеб и снова почувствовал: совсем недавно что-то напомнило ему о Чаке, что-то не связанное с их классом – но не мог вспомнить, что именно.
В комнату заглядывает Ося, прощается. Глеб говорит Подожди минутку, набивает "/ME сейчас вернется" (Горский это увидел как "*Gleb сейчас вернется"), выходит в прихожую, говорит Осе:
– Ты уже убегаешь? Мне поговорить надо.
– Давай завтра на концерт сходим. Заодно поддержим лучшие силы сопротивления антинародному режиму. Я тебе кину координаты клуба.
Ося уходит, Глеб возвращается в комнату. Сквозь приоткрытую дверь видит Нюру Степановну. Сидит, не поднимая головы, словно не замечая его, будто и не было ничего, как и обещала, никак не скажется на наших отношениях.
В комнате Глеб спрашивает Андрея, давно ли тот знает Осю.
– Со времен scs/scr, –
Далекие времена, вспоминает Андрей, я уже расстался с Сашей, еще не переселился в Хрустальный, еще не познакомился со Снежаной. Я жил тогда в маленькой однокомнатной на Юго-Западе и по ночам зависал в Сети, глядя, как на черном экране сменяют друг друга зеленые буковки. Девушки редко меня отвлекали, после Саши не хотелось ни с кем встречаться.
– Что это такое? – спрашивает Глеб, и Андрей, вздохнув, поворачивается к нему.
– Это то, чем был русский Интернет до появления WWW, – говорит он. – Юзнет. Ньюсгруппы.
Зеленые буковки на черном экране. Люди, бывшие всего лишь именами. Темные московские ночи в пустой одинокой квартире. Воспоминания о Саше, редкие подруги, чьих имен уже не вспомнить. Преддверие Хрустального, преддверие русского Интернета.
– Что это такое? – повторяет Глеб. Ему в самом деле интересно, на этот раз он решает все-таки понять: что такое scs/scr, не кивать при первом же непонятном ответе. Он вспоминает Снежану: сколько раз я кивал в ответ на ее слова? Может, если бы спросил, я бы лучше понял ее? Может, если бы спросил – спас бы от смерти?
Андрей снова вздыхает:
– Юзнет – это что-то вроде больших подписных листов, разбитых по темам.
Это – зеленые буквы на черном фоне, ночь за окном, свет в глубине монитора. Как рассказать, что это было? Когда все забывали про темы и общались. Когда заводились романы, писались стихи и проза, репутации создавались и гибли? Лучшее место для человека, каким был я, для человека, махнувшего на себя рукой.
– Все, кого ты видишь здесь, в Хрустальном, два-три года назад были там. Интернет больше таким не будет.
Мы все больше не будем такими, думает Андрей, мы не будем такими, как до юзнета, такими, как до Паутины, такими, как до смерти Снежаны.
– А чем это так отличалось от WWW? – спрашивает Глеб и думает: я все время забываю, Андрей не из Москвы, а из Екатеринбурга. Оказывается, матшкольники водились не только в нескольких знаменитых московских школах.
– В юзнете был мгновенный фидбэк, – отвечает Андрей. – В Паутине я могу писать что угодно, а в юзнете нельзя соврать. Там тебя ценили по тому, что и как ты пишешь. Настоящий гамбургский счет. Те, кто через это прошли, приобрели такой опыт – они как братья на всю жизнь.
Как братья и сестры. Как женихи и невесты. Как вечные любовники, так и не встретившиеся в real life. В скучном мире нашей реальной жизни. Черные буквы на зеленом фоне.
– И кто там был? – спрашивает Глеб.
– Все. Из тех, кого ты знаешь, – Ося, Бен, Арсен, Сережа Романов.
– Я не знаю Сережи Романова.
– Это который SupeR, – поясняет Андрей. – Где-то в Америке живет, Снежана через него к нам попала.
Вспоминает: впервые увидел в прихожей, вошла с дождя, абсолютно мокрая. Оранжевые джинсы, синяя майка, прилипшая к телу, смешно выпирают соски маленьких грудей. Маленькая девочка, Белоснежка в густом лесу, юная девушка, не помышляющая о собственных детях.