Гризмадура
Шрифт:
Я сходила на базар,
Там поднялся тарарам...
Не касаясь пробелов в рифмовке и стилистике, у этого двустишия было одно неоспоримое преимущество: оно абсолютно адекватно отражало действительность. Не успела жена появиться на базаре, как там действительно поднялся такой тарарам, которого город не видел даже в тот смутный период, когда с торгашами периодически-регулярно разбирались бывшие десантники.
Мне потом все рассказал знакомый, который оказался там в этот исторический момент и благодаря энергичным действиям которого жена, собственно, отделалась парой синяков и легким восторгом. А дело было так.
Не успела жена появиться на
Конечно, жена не сильна в вопросах антропологии, но нельзя же быть такой наивной. Вопрошающий издал долгий гортанный клич, и через десять секунд кучку зевак месили налетевшие со всех сторон, как воробьи на корм, грузины. Зеваки прыснули кто куда, не оказывая достойного сопротивления, и на этом все бы затихло, если бы опять не жена.
Отпрыгнув в сторону, оскорбленная, потому что пролетавшие мимо грузины немилосердно толкались, а один успел даже шлепнуть ее по попке - южная нация, горячая кровь, - жена врезалась в грудь проходящего мимо казака при всех регалиях, и не дав ему даже возможности задать вопрос, выпалила, тыча в погоны обгрызенным персиком: "Ну и дикий народ! Хотели меня изнасиловать..."
У жены вообще бзик на эту тему. Любое проявление мужского темперамента в двухкилометровой окружности она воспринимает, как покушение на ее честь.
– Разберемся, сударыня, - тут же ответил защитник отечества, а поскольку оказался атаманом Кировского куреня града Иркутска, то достал большой свисток и переливисто засвистел. Моментально кругом замельтешили лампасные штаны и пошли крушить всех подряд при поддержке немалого числа добровольцев из народа. Шум и треск в крытом рынке достиг апогея, но еще не готов был вырваться на волю, как из бьющейся толчеи вырвался заполошный крик: "Бей жидов! Спасай Рассею!"
Кто крикнул, осталось тайной, покрытой мраком и тремя взводами сбежавшихся-таки на подмогу бьющимся милиционеров. Возможно, то был крик души измученного коммунизмом народа, а может, крикнули по ошибке ввиду застоялого многолетнего воспитания.
Что было потом, жена уже не видела, потому как ей метко запечатали правый глаз, а вслед за этим ее выволок из самой кутерьмы наш героический знакомый. И пока выволакивал, жена успела набить обе сумки катающимися и летающими по воздуху овощами и фруктами, чем потом два месяца гордилась. На том история и кончилась.
Прослушав все это, я упал на продавленный диван и принялся хохотать. В залитых слезами смеха глазах расплывалась негодующая, мечущая перед диваном молнии жена. Молниеносная жена. Молниевержица...
– Но меня хотели изнасиловать!..
– с театральным пафосом восклицала она.
– Пойди сьешь лимон...
– с трудом выдавил я сквозь приступы хохота.
Жена резко повернулась и пошла. Но только не есть лимон. Она тоже слышала этот анекдот.
Психоз мой взял отпуск до следующего раза. На душе стало приятно и легко, как в воздушном шарике. Уникальная все-таки у меня жена!..
2
Туннели
По полу тек благоухающий ручеек глубиной по щиколотку. Мои кроссовки тут же намокли и сделали меня похожим на начинающего конькобежца, впервые отважившегося ступить на лед. Как я завидовал моей провожатой, что она босиком и ничуть не скользит! Не меньше завидовал я и тому, что на ней почти ничего не было. Но останавливаться и раздеваться было уже поздно, к тому же девица могла это неправильно истолковать. К тому же требовалось спасать таинственного Учителя от таинственных темных сил - они же ищущие истину.
Одни туннели были достаточно высоки, чтобы идти, чуть склонив голову, в других приходилось складываться в три погибели. Хорошо, подумал я, не попалось еще таких, какие пришлось бы преодолевать ползком...
Но все они имели одно сходство - все шли под уклон. Очевидно, мы двигались к Ангаре. Ладно еще, подумал я, если не придется форсировать сию водную преграду. А то с этой девицы все станется...
Девица резко затормозила. Я так не успел и по инерции ухватился за влажные голые плечи. Она досадливо зашипела, но рук я не убрал, а выглянул через ее плечо. И увидел, что тормознула девица не напрасно. Мы пришли.
Дальше был то ли зал, то ли большая пещера, освещенная все той же призрачной голубизной. Посреди ее на сломанных ящиках, чурбачках и Бог весть еще на чем сидели, сгорбившись, скрюившись в самых неестественных угловатых позах неясные тени. Должно быть, те самые темные силы, о которых вещала девица.А в центре круга стоял он. Учитель. Это я понял с первого взгляда, еще не расслышав, что он говорил. Это и вправду был Учитель! Наставник! Гуру!
Был он в домотканных бесформенных штанах и плотной рубахе навыпуск, подпоясанной разлохматившейся веревкой. Был он тощ и темен ликом. Жесткие черные волосы разлетались над черными, яростно горящими глазами. Голубоватый отсвет почему-то озарял его особенно отчетливо, так что я видел мельчайшее выражение на этом лице вдохновенного фанатика.
И он вещал. Голос был глуховатый и маловыразительный, но сколько чувств он вкладывал в каждое слово!
– Люди травят сами себя!
– громогласно вещал он.
– Все созданное человеком - яд. Сахар - страшнейший яд. Хлеб - почище циана будет, крыс им только травить. Мясо... Господи, пожиратели трупов, пожиратели невинно убиенных божьих тварей! И они еще что-то толкуют о гуманизме! Нет, только Природа, Природа и Время дает нам экологически чистую и здоровую пищу. Жарка и варка? Да ею мы умертвляем живой дух Природы, вкушать который повелено нам с сотворения мира! Но там, наверху, Природа гибнет, она там смертельно ранена деяниями так называемого Гомо Сапиенса. Здесь же, в этом отстойнике, нетронутые веками нечистоты и грязь претерпели чудесную метаморфозу. Именно здесь Природа воскресла в них, создала уникальное экологическое равновесие. Нерукотворные плоды человека давно ушли в небытие, осталась лишь сама Природа в своей первозданной наготе. И именно ее живую, неумервщленную душу надобно вкушать тем, кто хочет стать воисттину здоровым, как это делаю я!