Грим
Шрифт:
— Какую девушку?
— Если и не большая, — продолжала, не слушая, Анабель. — Она в это все крупно завязана. И потому что с тобой, и потому что знает она многое из того, что уже свершилось давным-давно. Из-за этого на нее будут охотиться.
Знаешь поговорку: меньше знаешь — дольше живешь? Вот, самая жизненная поговорка. Но не в моем случае, к большому сожалению. Дай, как еще раз взгляну в твои очи светлые!
Малфой послушно приблизил лицо к гадалке.
— А глазки ведь уже меняются. Смотри, и блеск исчез, как у оборотней прямо перед полнолунием. Ну, что, исчезает в тебе
— В каком смысле исчезает? Я что, в зверя превращаюсь? — недоуменно спросил Драко.
Гадалка, не отвечая, еще раз заглянула в его глаза, видя там то, что другие не могли увидеть.
Лицо цыганки побледнело, губы затряслись, она поскорее отвернулась от Малфоя. Анабель несколько раз провела у себя перед глазами рукой, словно убирая липкую паутину. Свою погасшую трубку ей долго не удавалось зажечь снова.
— Что вы увидели? — спокойно спросил Драко, ощущая, как от цыганки исходят волны страха, ужаса и жалости.
Анабель повернулась к нему, в глазах цыганки стояли слезы.
— Ты спрашивал меня, почему в тебе исчезает человечность. Обязанность Грима — уничтожать зло. Но это очень изящная формулировка. У тебя есть такое право — убивать. Тебе дана своеобразная индульгенция. Но ты ведь еще человек. Убивать для тебя тяжело. Скольких ты уже прикончил?
— Одного. Оборотня Фенрира.
— Читала об этом в газетах. Спасал людей, оборонялся, — Анабель не спрашивала, а утверждала. — Убивать же просто так, без боя, невзирая на личные привязанности, на просьбы, убивать по-своему желанию. Убивать тех, у кого есть любящие семьи, дети, пожилые родители — хорошие добрые люди.
Убивать — тоже сложно. Ведь надо находить в себе силы обрывать чьи-то судьбы.
— И к чему все это? Вы описываете мое будущее? — резко спросил Грим. — Я перестану быть человеком, стану чудовищем, вершащим правосудие?
— Нет, ты будешь оставаться человеком наполовину. У тебя будет прежний характер, привычки, внешность (разве глаза будут иногда меняться). В тебе еще сейчас слишком много от человека. А настоящим Гримом ты станешь, когда переступишь черту. Тогда и осознаешь свою подлинную мощь.
— И где это черта?
— Каждый определяет сам. Ты переступишь ее уже скоро. И это будет ужасно. И отвратить это не получится никому, уже слишком поздно. Мне жаль, правда, мне очень жаль, — Анабель вздохнула. — А теперь уходи. И позови следующего.
Драко снова надел мантию, поспешно вышел из комнаты. Он никогда особо не верил предсказаниям. Но тут что-то подсказывало ему, что все сказанное сбудется. К сожалению.
*
Гермионе не особо хотелось идти к гадалке. Она не верила ни в какие предсказания. Такое недоверие ко всем туманным гаданиям у нее появилось после посещения Прорицаний еще на третьем курсе. У Грейнджер в голове твердо утвердилось, что все эти гадалки такие же шарлатанки, как и профессор Трелони. Поэтому идти к Анабель и выяснять свою судьбу она вообще не собиралась. Но цыганка не собиралась ничего объяснять до того момента, пока не отработает все деньги. По мнению гриффиндорки, это был дурацкий и необоснованный
Вопреки ее ожиданиям, комната, в которую вошла Грейнджер, меньше всего напоминала кабинет Прорицаний. Никаких благовоний, пуфиков, волшебных шаров и кристаллов, книг по гаданиям и других атрибутов всех ясновидящих. Это разрушало многолетнюю ассоциацию Гермионы, связанную со всеми гадалками, прорицательницами, цыганками.
— Ох, ну что же мне сегодня все такие красивые попадаются, — всплеснула руками Анабель. — Прямо как-то непривычно. А то у меня вечно куча посетителей-инвалидов, калек, проклятых. Они думают, я смогу исправить им внешность, характер или судьбу. Я лишь могу предречь будущее, все остальное за вами! Каждый сам кует свою судьбу! — немного негодующе воскликнула цыганка.
— А Грим тоже был красивым? — спросила Гермиона, усаживаясь в кресло.
— А ты что, его лица не видела? Скрывает, значит. А я думала, что, раз ты с ним, так и знаешь про него все. Хотя что это я? Знаешь ли, у тех, кто зрит будущее, есть одна дурацкая черта.
— Какая же? — немного насмешливо спросила девушка.
— Мы путаем будущее с настоящим. Теряемся во времени. Я вот, например, не знаю, какой сейчас год. Да мне это и неважно. Зачем вспоминать, что ты уже немолода, и такие милые мальчики, как Грим тот же, тобой не заинтересуются?
— Э… ну, может быть.
— А ты ведь не веришь, да. Считаешь все это бредом. А во что же ты веришь?
— В науку, в факты, в то, что видела своими глазами.
Цыганка рассмеялась.
— И как после этого в тебе волшебство-то проснулось? Нет, мне действительно интересно. Я ведь знаю, кто ты, твое происхождение. Так вот, я читала одну такую книженцию, в которой объяснялось, как маглы становятся магами. Имелось в виду те, у кого в родственниках не единого волшебника не было.
— И что же там говорилось? — заинтересовалась Гермиона хотя бы потому, что сама она эту книгу не читала и про нее ничего не слышала.
— Что волшебство просыпается у тех, кто действительно верит. Верит в чудеса. Искренне верит. А в тебе нет такой веры. Ты веришь лишь в факты, на самом деле, это печально.
«У меня до вас никогда не было ученика, в котором до такой степени отсутствует духовность!» — вспомнились давно забытые слова профессора Трелони.
— Так может, вы мне погадаете, чтобы я поверила? И, наконец, вы нам не рассказали про демона.
— А ты обиделась, — заметила Анабель. — Ну, прости меня, пожилую женщину. Ты ведь поверишь, в конце концов. Все верят. И ладонь свою не надо мне показывать, это гадание для дилетантов, я гадаю по глазам.
«Надо же. Помнится, Трелони целый семестр нам вдалбливала, что хиромантия — это высшая степень способности видеть будущее».
Анабель хватило всего одного взгляда, чтобы уже начинать рассказывать.
— А что ты, собственно, хочешь узнать-то? Ближайшие события или в общем? — деловито осведомилась цыганка.
— Да как хотите. Мне без разницы.
— Тогда слушай. Этот год будет для тебя сложнее, чем предыдущий. То, что началось — продолжается. Опасность грозит не только тебе, но и твоим друзьям. Слишком непросто хранить такие тайны.