Григорьев пруд
Шрифт:
— Вы не волнуйтесь, Леонтий Михайлович. Все сделаем как надо.
Хотел было зайти к Алексею Ивановичу, но раздумал. «Зачем? За каждым пустяком бегать к секретарю? Что подумает? Нет, самому пора доходить до всего».
Надо бы еще раз забежать к Юрию Бородкину, да все времени нет. Ох уж это время! Прямо-таки летит оно, не угонишься. А может, сам виноват, что не научился еще сам собой руководить? Все кажется, что без него и дел никаких не будет, так и норовит сам при всем присутствовать. «Такой уж у меня характер дурной», — признавался он Павлу Ксенофонтовичу. И признавался
— Вот и плохо. Переучиваться надо.
— Поздно, видать. Да и не к чему.
— Зря так считаешь. Надо к любому делу разумно подходить.
Попытался Леонтий, да не вышло, душой изболелся, когда без него устраняли поломку конвейера. Рукой махнул: «Не по мне это». Вот и получалось, что со свободным временем у Леонтия обстояло дело неважно. Не было его даже в воскресенье. Сидел за учебниками — вникал самостоятельно в сложные чертежи современных горных машин. И никому, даже жене, не признавался, как трудно дается такая наука. А постичь ее, проклятущую, надо: хотелось самому разбираться в технике. Чувствовал, иначе нельзя.
В общем забот хватало. Да и не ему одному, и Зацепину, и звеньевым, да и всем рабочим тоже. В раскомандировке всегда было людно, до хрипоты спорили о комбайне, о каждой аварии, то и дело разгорались споры. И Зацепин внимательно следил за разговорами, с тем чтобы вовремя поправить людей. Он не повышал голоса, не размахивал руками, а говорил спокойно, и за каждым словом его, за каждым жестом чувствовалась сила, которая усмиряла страсти, побуждала людей подчиняться, поступать как надо. И не только в раскомандировке, но и в лаве, даже в самых безвыходных положениях, когда все были напряжены до предела, Зацепин оставался таким же спокойным, уравновешенным. Леонтий, внимательно присматриваясь к начальнику участка, находил в нем то, чего ему самому недоставало, — уверенность и спокойствие. И уже смешным казалось ему то чувство недоверия, которое он испытывал в самые первые дни их совместной работы.
Так прошел этот месяц. Срок небольшой, чтобы сказать что-то конкретное. Но Кучеров уже сейчас пытался услышать от начальника участка долгожданные слова об успехе. Павел Ксенофонтович пожимал плечами:
— Рано еще говорить.
— Ну хорошо, — вздыхал Кучеров. — Сколько еще ждать?
— Не знаю. Вы же видите, Семен Данилович, что все стараются. А насчет корреспондента даже не знаю как быть. Пусть приезжает, раз вы его уже пригласили.
— Что ж, и на этом пока спасибо.
Через день после этого разговора действительно на пятом участке появился корреспондент городской газеты. Это был парень лет тридцати, худенький, остроглазый. Вел он себя свободно и быстро перезнакомился со всеми рабочими, кто был в это время в раскомандировке. В стенной газете его заинтересовало стихотворение, которое начиналось так:
Выхожу из шахты шатко, Подышал — и будто пьян. И попробуй эту шахту Описать в стихах друзьям...Он тотчас же узнал, кто их написал,
— Это здорово! В этом что-то есть!
Автора стихотворения он застал внизу лавы. Трофим Устьянцев, — а это был он, — широкой совковой лопатой, стоя на коленях, кидал на рештаки уголь.
— Я сейчас его кликну, — сказал Андрей Чесноков, но корреспондент придержал его:
— Подождите. Я понаблюдаю за ним. Такая натура... Не верится.
Андрей усмехнулся: чудак журналист, нашел чему удивляться. Да он, Андрей, и сам, если только захочет, и не такое может сочинить. Запросто может, ничего тут особенного нет. Посидит вечерок — и все, стишок готов. «Сегодня же и напишу», — решил Андрей и на всякий случай спросил:
— Товарищ журналист, а вы завтра у нас будете?
— Наверно. А что?
— Так... Кое-что интересное для вас предвидится.
— Будем ждать...
Можно теперь и оставить корреспондента наедине с Трофимом Устьянцевым, но любопытство взяло: как будет вести себя этот великан-молчун?
Так и есть. Двух слов сказать не может. Смех, да и только. Корреспондента замучил своим молчанием. Тот все допытывается, что и как, а Трофим смущенно бубнит одно и тоже:
— По дурости это. Нашло...
— Как нашло?.. Расскажите подробнее.
— Брат виноват...
— Ничего не понимаю, — разводит руками корреспондент. — Товарищ Чесноков, — обратился он к Андрею, — может, вы объясните?
— Это можно, — обрадовался Андрей. — Значит, так... Прибегает Родион — это брат его старший — и листок достает: вот, мол, смотрите, чего тут сочинил Трофим. Ну, Зацепин прочитал, отнес на машинку к секретарше, та все, как полагается, оформила печатно — и в стенную газету... Тут Трофим своему брату голову едва не оторвал. Не поглянулось шибко. Так было дело, Трофим?
— Ну, так.
— Во, правильно. Какие будут еще вопросы? — И на прощанье опять спросил: — Так вы завтра будете у нас?
«Все, пишу», — еще раз убедил себя Андрей. Едва дождался он конца смены, не задержался по привычке в раскомандировке, а сразу же подался домой. За ужином рассказывал Галине про корреспондента, про то, как тот заинтересовался его личностью и что завтра он удивит его.
— Это чем же? — насторожилась Галина.
— Стих напишу. Обещал в газете своей пропечатать по всей форме, столбиком. Весь город узнает!
Сказал — и тут же пожалел: Галина вскинулась как конь, почуявший узду:
— Господи, я так и знала! Зачем я только связала с тобой свою жизнь, погубила себя!
«Ну вот, — вздохнул Андрей. — Надо приготовиться».
— За какие грехи я мучаюсь? За что я бога прогневила? — начала совсем натурально страдать Галина. — За такого простофилю замуж выскочила. У него на уме только разные глупости да одни смешки. То одно придумает, то другое. Ну зачем, спрашивается, завел ты себе тарахтелку? Людей смешить, себя? А сколько денег всадил? А теперь стихами займется. Я тебе займусь! Только попробуй! Людей он будет смешить, поэт нашелся! Мало смеялись... Дом-то как построил? Не как у людей. На дорогу бы лучше выдвинул... Вот только займись!..