Грешные записки
Шрифт:
Очевидно, что здесь Алексей Максимыч перемудрил сам себя, когда стал говорить не языком писателя-человековеда, а плакатными фразами адвоката Октябрьского переворота. Подсюсюкнул миллионам «маленьких» людей.
А где же грань между «маленьким» человеком и «великим»? И как это «маленький капрал» Бонапарт превратился в императора Наполеона I, или унтер Шикльгрубер – в фюрера нации Гитлера, или недоучившийся семинарист Джугашвили – в «отца всех народов» Сталина? Это ведь их убеждали, что они «ничтожны,
А как быть с «великим» королем Лиром, который вдруг оказался ничтожнее своего шута?
А что делать с Сальери, который оказался, по расхожей легенде, и «негодяем», и «дрянью», то есть «маленьким» завистливым человечком? Это о Сальери? Об учителе Л. Бетховена, Ф. Шуберта, Ф. Листа? Да полноте, Алексей Максимыч!
«Гений и злодейство две вещи несовместные. Неправда…» – это сказал Сальери.
Видно, действительно каждому человеку сполна отпущено и достоинств, и недостатков, но, в конечном счете, побеждает какая-то одна характерная наклонность. Собственно, эту мысль еще сто лет назад выразил Лев Толстой в своем замысле написать о человеке, который в одно и то же время добр и зол, щедр и жаден, любвеобилен и жесток и т. д. и т. п. Не написал.
Времени не хватило? Возможно. А может быть, по здравому размышлению, отложил свой замысел подальше в стол и хитро усмехнулся в свою седую бороду. Не будем гадать, почему замысел оказался нереализованным. Великому писателю земли русской лучше было знать, о чем писать, а о чем промолчать. Чтобы не тешить лукавого. Не стану тешить его и я: вмешиваться в Божьи дела – себе дороже. А уж Господь знал, что делал, когда создавал человека: он его уподобил себе, то есть – Космосу. А он безмерен и бесконечен и во времени и в пространстве.
«Эва! – скажет читатель. – Куда хватил: с Львом Толстым себя уже на одну доску поставил». А почему бы и нет? Только не я себя поставил – меня поставили. Могу рассказать, как это случилось. Правда, придется начать издалека. Но ведь нам все равно некуда торопиться, не так ли?
Это произошло накануне очередных майских праздников. Мне позвонили из Президиума Верховного Совета и сказали, что меня наградили орденом Трудового Красного Знамени. А когда мне что-то преподносят, я тонко, как большой интеллигент, шучу. И я говорю:
– Наконец-то вы созрели в Верховном Совете! А я-то уже давно был готов к этому! Во всех пиджаках дырок наковырял! А вы все там никак не мычите не телитесь.
Так тонко, интеллигентно шучу.
На другом конце провода похихикали над моей шуткой и говорят:
– В среду к десяти утра просим прибыть. И, будьте добры, без опозданий.
Я, конечно, как дурак, с утра шею вымыл, галстук нацепил и к десяти утра подъезжаю к этому мраморному зданию. Там часовые.
– Здрасьте,
Стало быть, узнали.
– Здрасьте, – говорю. – Мне тут позвонили… – И объясняю, что к чему.
А они говорят:
– Сегодня не наградной день.
– Как не наградной? Мне сказали, к десяти утра!
Тут они тоже занервничали, как и я.
– Сейчас, – говорят, – мы позвоним, куда надо, и все выясним.
Они ушли куда-то, приходят и говорят:
– Мы позвонили в секретариат. Вы знаете, ни в одном наградном листе вашей фамилии нет.
Я спускаюсь по ступенькам, выхожу на улицу, гляжу – машина. А облокотясь на нее, стоит довольный Юра Никулин и говорит:
– Приехал все-таки, дурачок!
И я, невзирая на флаг на здании, на мрамор, сказал все, что о нем думаю. Все слова-то лефортовские, еще не забыл.
– Кто звонил? – спрашиваю.
– Я, – говорит. – Кто же еще?
– Не стыдно?
– А тебе? – спрашивает. – Поверил, как маленький. Ну здравствуй, мальчик.
И мы обнялись.
Ладно, думаю, больше я на такой крючок не попадусь. Проходит несколько дней, раздается звонок.
– Дуров? – спрашивают.
– Дуров, – говорю, – Дуров. Что надо?
Мужик объясняет:
– Это звонят из «Совинфильма». С вами хочет встретиться Питер Устинов. Не могли бы вы…
И я перебиваю:
– У меня к вам предложение, «Совинфильм».
– Да? – заинтересовался дядька. – Какое же?
– Не пойти ли вам вместе с Питером Устиновым!.. – И уточняю куда.
А дядька не отступает и все настаивает. Я, значит, адресую еще длиннее. Слышу, он кому-то там говорит:
– Он посылает… Поговори ты с ним.
Трубку берет женщина. Ну я, конечно, опомнился.
– Простите, – говорю, – пожалуйста, я думал, это Ширвиндт или Никулин.
Она там упала сразу – она все вычислила – и говорит:
– На самом деле вас хочет видеть Питер Устинов.
И я поехал на эту встречу, ничего не понимая, зачем и что. Хотя… Драматург Питер интересный, актер замечательный, и дядька, как мне было известно, хороший.
Значит, приезжаю. А этот Питер такой огромный, как баобаб, здоровый и бородища на всю грудь. Он увидел меня и как заревет:
– Ле-е-ев!!!
И весь «Совинфильм» вздрогнул: мол, чего притворялся, что не знаком.
Тогда и я заорал:
– Пи-и-итер!!!
К его пупку ухом прижался, орем! Все обалдели, думают – озверели совсем. Думают, откуда у Дурова такие связи с Англией? Кто-то смутился…
Ну, сели, чуть-чуть дали, и я спрашиваю:
– Чего тебе нужно, Питер?
По-простому его спрашиваю.
– Видишь ли, канадская телекомпания будет снимать по моей книжке многосерийную картину.
У него тогда вышла книжка «Моя Россия».