Грешные обещания
Шрифт:
Однако ветхий коврик, лежавший на каменном полу, почти не давал тепла, а колченогие деревянные стулья и обшарпанный дубовый стол были никудышной заменой изящной, дорогой и удобной мебели, которая окружала Николаса дома. Кровать с бугристым, набитым соломой матрацем не очень-то располагала ко сну.
И тем не менее Николас понимал, что ему предоставили гораздо лучшие условия, чем ворам, убийцам, карманникам и проституткам, составлявшим основное население Ньюгей-та, и лучшие, чем девять лет назад, когда он находился за этими
При воспоминании о тех годах Ник почувствовал озноб. Вспомнилось ему, как его везли на транспортном судне на Ямайку. В крошечной каюте, битком набитой такими же мучениками, как он сам, стоял стойкий отвратительный запах немытых тел и человеческих испражнений. Временами Нику казалось, что он сейчас задохнется. Кормили заплесневелым хлебом и червивым мясом. Казалось, хуже не бывает. Но это было только начало. Потом потянулись нескончаемые дни каторжного труда на сахарной плантации под палящими лучами солнца. Жара, духота, москиты… Нику было страшно даже вспоминать об этих жутких днях.
Впрочем, подобное с ним вряд ли повторится. Если суд признает его виновным, его повесят.
Ник подошел к крошечному зарешеченному окошку. Зимой его обычно занавешивали тряпками, но сейчас в этом не было необходимости. Сквозь окошко в камеру проникал воздух, сквозь него же можно было разглядеть шпили и башни Лондона.
Дома Элизабет, расположенного на Мэддокс-стрит, видно не было, однако стоило Нику закрыть глаза, и он мысленно переносился туда. Вот он лежит рядом с Элизабет на огромной кровати с пуховой периной, ласкает ее нежное тело, а она улыбается и, наклонившись, целует его. Ник мог вообразить гораздо больше, однако не позволял себе этого делать, боясь впасть в отчаяние.
Пытаясь выбросить мысли об Элизабет из головы, он взглянул сквозь решетку на тюремный двор. По двору разгуливали осужденные, уже почти потерявшие человеческий облик. В вонючем рванье, больные и полуголодные, они старались отнять друг у друга куски хлеба и одежду, чтобы потом, когда наступит суровая зима, было что поесть и чем согреться.
Интересно, где он сам будет в это время? Все еще за этими холодными стенами в ожидании очередного судебного заседания либо ответа на прошение о помиловании или на свободе?
А может быть, его уже не будет на свете?
Стук в дверь прервал эти мрачные мысли. В ржавом замке повернулся ключ, и дверь со скрипом отворилась.
— К вам посетитель, милорд, — провозгласил стражник.
В дверях стоял высокий мужчина с обветренным лицом, черными волосами и серебристыми висками. Николас улыбнулся:
— Элиас! Спасибо, что пришел, дружище!
— Рад снова видеть тебя, Ник, мой мальчик. — Они подали друг другу руки, и Элиас как можно веселее проговорил: — Я и вчера к тебе приходил, но меня не пустили. Привозил твою зазнобу и твою сестру. А нам сказали, что пока к тебе нельзя.
Николас встревожился:
— Элизабет с Мэгги приезжали сюда?
О
Элиас пожал плечами:
— Их ничем нельзя было удержать дома. Эти женщины уж если что вобьют себе в голову, никак их не отговоришь. Просто ненормальные становятся. Но стражники сказали, что ни за что их не пропустят. Ни за какие деньги не согласились. Думаю, просто цену себе набивали.
— Очень хорошо, что не пустили. Они мне здесь ни к чему.
Особенно Элизабет, подумал он. Пока что он не готов ее видеть.
Нагнувшись к Николасу, Элиас проговорил:
— Им нужно было повидаться с тобой, мой мальчик. Особенно Элизабет. Она любит тебя и не успокоится, пока не удостоверится, что ты в порядке.
У Ника сжалось сердце, как бывало всякий раз, когда он слышал, что Элизабет его любит. Он не хотел, чтобы она его любила. Особенно сейчас, когда за эту любовь приходится расплачиваться такой дорогой ценой.
— Думаю, ты прав. Но когда они убедятся, что я жив и здоров, я запрещу им сюда приходить. — На лице Элиаса отразилось сомнение, однако Николас не обратил на это никакого внимания. — Полагаю, Элизабет находится в безопасном месте?
— Я отвез их обеих к его светлости. У него там полным-полно слуг, которым, по-моему, совершенно нечего делать.
Ник улыбнулся. Элизабет и Мэгги будут у Рэнда в полной безопасности, в этом он не сомневался. Белдон был силен как бык — как-никак чемпион Оксфорда по боксу, — и упрям настолько, что будет бороться до последнего.
— У меня тут было время подумать. Элизабет считает, что Рейчел мог убить Оливер Хэмптон, и я, признаться, с ней согласен.
Элиас кивнул:
— Очень может быть.
— Если это и в самом деле так, — продолжал Ник, — то среди тех, кому я доверяю и кто приехал с нами в Лондон — а это Эдвард Пендергасс, Тео Суон, Мерси Браун и Джексон Фримантл, — есть предатель.
— Ты забыл назвать меня.
— Мы с тобой оба знаем, что тебя можно исключить, — улыбнулся Ник.
— Это верно, Ник. Ты мне как брат. Ведь ты всегда был со мной рядом — и в тюрьме, и на плантации. Ты взял на себя мою вину, когда меня хотели выпороть, а я так ослабел от лихорадки, что не вынес бы побоев. Такое, приятель, не забывается. Да я бы дал себе голову за тебя оторвать!
— А как насчет других? Я их всех считал своими друзьями. Трудно поверить, что среди них нашелся человек, который меня предал.
— Думаю, это Джексон. Он, конечно, друг Тео, и тот пристроил его к тебе на работу, но все равно он чужак. Да и денежки любит.
Ник кивнул. Он думал так же.
— Джексон отвозил меня к Рейчел. Он знал, что я на следующий день снова собирался к ней, и мог предупредить Бэскомба. Я даже думаю, что он специально что-то сделал с колесом. А с дороги свернул, чтобы нас никто не увидел и не было свидетелей для подтверждения моих показаний.