Грешные души
Шрифт:
Однако Сутолокину это ничуть не смутило. Точнее, не заставило восторгаться. Она лишь отметила, что выглядит нормально, как будто всю жизнь была на сто процентов уверена в своей красоте. Да и вообще она не почувствовала никакого желания немедленно употребить свою неотразимость в корыстных целях. Александра Кузьминична ощутила, что создана для чего-то более высокого, чем простое охмурение холостых мужиков и уж тем более — увода мужиков женатых. Пока это Предназначение ей еще не было ясно. Но в том, что таковое есть, и в том, то оно высокое и чистое, Сутолокина
Поэтому она не удивилась, что, проснувшись, не ощущала никаких реальных или самовнушенных недомоганий, которые ее донимали по приезде. Между тем она знала старую поговорку: «Если вам за сорок и утром у вас ничего не болит, это значит, что вы умерли». Но в своем реальном существовании Сутолокина была убеждена прочно.
Еще более предвещало грядущие великие дела то, что Александра Кузьминична не обожглась утюгом, когда гладила платье, и не опрокинула стул с выстиранной одеждой. Впрочем, сегодня это было в порядке вещей, хотя вчера воспринималось бы как сенсация или нежданный подарок судьбы.
Наконец, самым неожиданным было то, что Сутолокина ни на кого не злилась. Даже на себя! Она не испытывала и чувства вины, словно бы ее тоже кто-то простил, как она простила чету Пузаковых. Она искренне желала им добра и восстановления мира, но никаких комплексов и раскаяний не ощущала.
К Котову у нее было чувство особое. Шамбалдыга оказался прав: в ее душе прописался идеальный Котов. Но такой Котов никаких сексуальных вожделений у Александры Кузьминичны не вызывал. Она лишь ощущала стремление походить на свой идеал и не уступать ему в положительных качествах. Чувство это было аналогично тому, что некогда царило в душе юной пионерки Саши Ивановой, когда она то ли в четвертом, то ли в пятом классе очень хотела быть похожей на дедушку Ленина.
Тем не менее все, о чем думала Сутолокина, было связано с идеалами добра, красоты и милосердия. Старинными, так сказать, общечеловеческими ценностями, близкими к тем, что исповедуют все мировые, региональные и локальные религии, ибо ни один дурак в мире еще не объявил себя любителем зла. Правда, есть, говорят, сатанисты, но они, как представляется, больше выпендриваются, чем верят в то, что проповедуют. Во всяком случае, когда по отношению к ним творят пакости, они испытывают точно такие же отрицательные эмоции, как все другие.
Итак, Сутолокина, готовая творить добро, вышла из своего номера и спустилась вниз. Навстречу ей попалась усталая, но довольная Валя Бубуева.
У Вали утро началось раньше, чем у Сутолокиной. Началось, естественно, с Котова, точнее — с Котова-2, ибо оригинал и по сей момент еще дрых вместе с Танями. Котов-2 был дистанционно управляемым биороботом, неспособным действовать самостоятельно. Поэтому, хотя «тарелка» добросовестно руководила им согласно программе, составленной Шамбалдыгой, Валя была чуть-чуть разочарована. Главным образом тем, что Котов-2 говорил ей уже известные слова, да и действия его не отличались особым разнообразием.
Котов-2 ушел купаться. Его заставили переплыть озеро и улечься загорать в бухточке, где Котов-1
Валя же пошла на работу и на крыльце встретила Сутолокину.
— Добрый день, — улыбнулась ей Сутолокина и сказала первое, что пришло в голову:
— Вы сегодня просто очаровательны, Валечка! Вы всегда симпатичны, но сегодня — особенно!
— Спасибо… — пробормотала Бубуева, похлопав глазами. Впрочем, последнее было связано не с комплиментом, который ей отпустила Александра Кузьминична, а с внешним видом Сутолокиной. «Как она похорошела!» — белой завистью позавидовала Валя. Дело было не только в лице. Сутолокина шла горделивой и уверенной походкой кинозвезды, заработавшей штук пять «Оскаров». Когда Валя прошла в корпус, Сутолокина заметила, что на крыльце чего-то не хватает. Не хватало старичков-шахматистов. Черные и белые фигуры были расставлены в исходных позициях, но никто не пытался продолжать разбор классических партий гениев шахматной мысли.
— А где же наши гроссмейстеры? — спросила Сутолокина у стариков Агаповых, сидевших в теньке на скамеечке.
Ответил Дмитрий Константинович:
— Да они вчера с чего-то собрались и уехали. То ли телеграмму получили, то ли еще чего.
— Небось помер кто-нибудь, — предположила Нина Васильевна. — Морят нас, ветеранов, морят… Специально, по указке ЦРУ!
— Да кому мы нужны? — отмахнулся дед. — Мы уж все пережили, что могли. И чего я в восьмидесятом не помер, а? Такой инфаркт был обширный! А после — как назло, ничего такого. Вылечило Четвертое Главное…
— Будет тебе ныть-то! — проворчала бабка. — Коммунист ты или тряпка? Держись! Даже смерть должна быть партийной работой!
— Ну, да… На том свете тоже, поди, и взносы платят, и собрания устраивают… Вот ведь нутром чую.
— Насчет того света — это буржуазные сказки. И нечего тебе ехидничать. Мягкотелость проявляешь, Агапов, к оппортунизму скатываешься.
— Нет, — еще раз вздохнул дед, — вовремя надо помирать, вовремя… Тем, кто в семидесятые помер, больше всего завидую. Какая жизнь была! Помнишь этого Позднякова? Ну, инструктора? Помнишь? Какие похороны были! Сам Косогребов выступал! Салют из автоматов дали. Везли на пушке.
— Тогда помирать не хотелось, потому что уж очень все хорошо было. Пить, правда, много приходилось.
— Не без того… — повеселел Дмитрий Константинович. — Бывало, Косогребов нас на природу вывозил. Банька, рыбалка, ушица… А то и на охоту брал. Шашлычки из свежатинки! Зав. сектором учета был по ним спец. И куда все ушло?
— Зато вам есть что вспомнить, — сказала Сутолокина, — а торопиться умирать не надо. Жизнь сама по себе — это разве не радость?
И Сутолокина пошла по дорожке. Нина Васильевна растроганно посмотрела ей вслед, а затем объявила: