Грек Зорба
Шрифт:
Учитель нахмурил брови, прицепил чернильницу к своему поясу, сложил чистую бумагу, и, не сказав ни слова, с видом оскорблённого достоинства переступил порог и был таков.
Бедный дядюшка Анагности усовещал, умолял, грозил своей палкой:
– Какой стыд, поглядите, какой позор, смерть слышит вас!
– Может, мне сбегать позвать попа?
– спросил Мимито.
– Какого попа? Идиот несчастный!
– зло сказал Кондоманолио.
– Это же была француженка, ты что, не видел, как она крестилась? Эта отлучённая крестилась четырьмя пальцами! Давайте-ка быстро зароем её в землю,
– Её уже черви начали есть, клянусь вам, ну, держитесь!
– сказал, крестясь, Мимито.
Старик Анагности наклонил свою благородную голову знатного деревенского господина:
– Тебе, дуралею, это кажется странным? На самом деле человек полон червей с самого рождения, но их не видно. Однако лишь только начинается тление, они вылезают из всех пор - совершенно белые, как те, что в сыре! Появившиеся первые звёзды остались висеть в воздухе, вздрагивая наподобие серебряных колокольчиков. Они звенели всю ночь.
Зорба снял с крючка висевшую над кроватью умершей клетку с попугаем. Осиротевшая птица в ужасе забилась в угол. Она смотрела во все глаза и не могла ничего понять, затем сунула голову под крыло и съёжилась.
Потом попугай расправил оперение и захотел что-то сказать, но Зорба протянул к нему руку.
– Помолчи, - прошептал он ласковым голосом, - помолчи, идём со мной. Зорба наклонился и посмотрел на покойницу. Он смотрел долго, горло его сжалось. Хотел было поцеловать её, но сдержался.
– Пошли, Господь с тобой!
– прошептал он. Старый грек взял клетку и вышел во двор. Заметив меня, он подошёл.
– Пойдём-ка отсюда… - тихо сказал он, взяв меня за руку.
Зорба казался спокойным, хотя губы его дрожали.
– Все мы пройдём по этому пути… - сказал я, пытаясь утешить его.
– Хорошее утешение!
– присвистнул он ехидно.
– Пошли отсюда.
– Подожди, сейчас её унесут. Надо посмотреть… Ты сможешь выдержать это?
– Я продержусь, - ответил он сдавленным голосом. Зорба поставил клетку на землю и сложил руки. Из комнаты покойницы вышли с обнажёнными головами дядюшка Анагности и Кондоманолио, они перекрестились. За ними шли четыре танцора с апрельскими розами за ушами, весёлые, полупьяные, они несли дверь, на которой лежала умершая. Потом следовали лирник со своим инструментом, с десяток захмелевших мужчин, всё ещё что-то жующих, и пять или шесть женщин, каждая из которых несла кастрюлю или стул. Мимито шёл последним, с дырявыми лодочками, висевшими у него на шее.
– Убийцы! Убийцы! Убийцы! – смеясь, выкрикивал он. Дул тёплый, влажный ветер, и море сердилось. Лирник поднял свой смычок - в тёплом ночном воздухе раздался свежий, радостный и ироничный голос: «Почему, солнце моё, ты так поторопилась исчезнуть?..»
– Пошли, - сказал Зорба, - всё кончено…
24
Мы молча шли по узеньким улочкам деревни. Неосвещённые дома казались чёрными пятнами. Где-то в стороне лаяла собака, тяжело вздыхал вол. Ветер издалека доносил радостную мелодию лиры, звеневшую наподобие игривого ручья.
– Зорба, - сказал я, пытаясь прервать тягостное молчание, - что это за ветер? Южный?
Но
– Ты голоден, хозяин?
– спросил он.
– Нет, мне не хочется есть, Зорба.
– Ты хочешь спать?
– Нет.
– И я не хочу. Посидим немного на гальке. Мне нужно у тебя кое-что спросить.
Оба мы устали, но нам не спалось. Мы не хотели утратить остроту трагедийного ощущения этого дня. Сон казался нам трусливым бегством в минуту опасности. Мы уселись на берегу моря. Зорба поставил клетку между колен и долго молчал. Какое-то тревожащее воображение созвездие появилось позади горы, будто многоглавое чудовище с хвостом в виде спирали. Время от времени одна из звёзд отделялась и падала.
Зорба с восторгом смотрел на небо, он даже раскрыл рот, словно впервые его увидел.
– Интересно, что происходит там, наверху?
– проговорил он.
Минуту спустя он решился и заговорил. Голос его торжественно и взволнованно зазвучал в ночи:
– Хозяин, можешь ли ты мне сказать, - произнёс он, - что означают все эти вещи? Кто же их сотворил? Зачем их сделали? А главное, - голос Зорбы задрожал от гнева и ужаса, - почему наступает смерть?
– Я не знаю, Зорба!
– ответил я, устыдясь, будто меня спрашивали о чём-то самом простом, самом необходимом, а я был не в состоянии объяснить.
– Ты и не знаешь?
– удивился Зорба, глаза его округлились точно так же, как прошлой ночью, когда я признался, что не умею танцевать. Какое-то мгновение он сохранял молчание, затем вдруг разразился:
– Тогда к чему все эти грязные книги, которые ты читаешь, а? Зачем ты их читаешь? И если они не говорят об этом, тогда о чём там рассказ?
– Они говорят о растерянности человека, который не может объяснить то, о чём ты спрашиваешь, Зорба.
– Плевать мне на его растерянность!
– крикнул он, с раздражением топая ногой.
Попугай от этих криков внезапно подпрыгнул:
– Канаваро! Канаваро!
– закричал он, будто звал на помощь.
– Заткнись ты!
– сказал Зорба, стукнув кулаком по клетке.
Он повернулся ко мне:
– Я хочу, чтобы ты мне сказал, откуда все приходят и куда идут. Столько лет ты изнуряешь себя этой тарабарщиной. Что ж за сироп ты сумел выжать из двух-трёх тысяч килограммов бумаги? Столько тоски было в его голосе, что у меня оборвалось дыхание. Эх! Как мне хотелось ответить ему!
Я был глубоко убеждён, что самые высокие вершины человеческого духа не Знание, Добродетель, Доброта и Успех. Это что-то большее, фатальное и безнадёжное вроде священного Ужаса.
– Ты не отвечаешь?
– с беспокойством спросил Зорба.
Я попытался объяснить своему товарищу:
– Мы - маленькие червячки, Зорба, самые маленькие червячки на маленьком листочке огромного дерева. Маленький листок - наша земля, другие листья - это звёзды, которые движутся в ночи. Мы бродим по нашему маленькому листку и с беспокойством его исследуем: нюхаем - хорошо или плохо пахнет; пробуем на вкус, если он оказывается съедобным. Мы ударяем по нему - он отзывается, как живое существо.