Грегорио, друг Эрнесто

Юлиан Семенович СЕМЕНОВ

ГРЕГОРИО, ДРУГ ЭРНЕСТО

Грегорио долго смотрел на предзакатное багряное небо, в котором плавали сиреневые щуки с оскаленными пастями, - такие здесь странные облака. Он достал из нагрудного кармана вылинявшей полотняной куртки тобако - длинную толстую сигару, неторопливо, замирающе раскурил ее, а потом глубоко затянулся - в отличие от других кубинских курильщиков, которые лишь смакуют во рту пьянящую горечь черного табака.

– С Сан-Сальвадора задувает норд-вест, - сказал он.

– Оттуда идет циклон, - согласился патрон* нашей барки <Сигма-8>

Луис.
– Об этом сегодня дважды передавали по радио.

_______________

* П а т р о н - капитан (исп.).

– Я не слушал радио, - ответил Грегорио.
– Просто я чувствую, когда с Сан-Сальвадора задувает норд-вест.

– Чем же ты это чувствуешь?
– спросил патрон Луис.
– Кожей?

– Кожей это не учуешь, - сказал Грегорио.
– Ты же видишь, - он поднял сигару над головой, и серо-голубой дымок начал ввинчиваться в теплую тишину неба, - пока не дует. Я это чувствую не кожей. Я это чувствую старостью.

– Вьехо*, - подмигнул сервидор Томас, матрос-кок, а на самом деле тоже <патрон де барка>, капитан шхуны, но он сейчас учится в Гаване и поэтому не капитанствует.
– Они все знают, эти вьехо, нет от них спасения...

_______________

* В ь е х о - старик (исп.).

– Ты и вправду не слышал радио, старик?
– спросил Хуан, наш макиниста - механик и одновременно рулевой.

– У меня внутри свое радио, - усмехнулся Грегорио.
– Оно меня никогда не подводит. Из тех семидесяти лет, что я плаваю на море, оно меня ни разу не подводило, это мое радио.

А из семидесяти лет, что Грегорио плавает, - всего-то ему уже восемьдесят, - двадцать четыре года он был патроном яхты <Пилар>, принадлежавшей гражданину США, жившему на Кубе. Американца звали Эрнест Хемингуэй.

– Мы успеем, вьехо? Мы сможем поставить снасть?
– спросил патрон Луис.
– Или начнет задувать так, что нам придется убегать в Харуко?

– Горло у меня пересохло, - ответил Грегорио.
– Ты же знаешь, мой маленький дружочек, как у меня плохо с горлом.

– Налей ему рома, Томас, - усмехнулся патрон Луис, сероглазый, маленький, ловкий рыбак, отец которого, друг Грегорио, стал кубинцем шестьдесят лет назад, приехав сюда из далекой испанской провинции Галисия, из тихого, прекрасного города Сантьяго де Кампостелла.

Грегорио попробовал то, что ему протянул Томас, и брезгливо вернул стакан сервидору.

– Это лимонный сок, сахар и лед, - сказал он.
– Для дайкири, которое лечит мое горло, здесь недостает только одного - рома. Когда человеку пошел девятый десяток, его довольно трудно обмануть.

Томас плеснул рома из большой пузатой бутылки в стакан Грегорио.

– Мас, - сказал тот.
– Еще.

– Но это же будет алкохол, сплошной алкохол, - сказал Томас.

– Ром - это ром, а не алкохол, - ответил Грегорио.
– Мас, пор фавор*.

_______________

* М а с, п о р ф а в о р - еще, пожалуйста (исп.).

Медленно и вкусно выцедив сквозь зубы дайкири, Грегорио подмигнул патрону Луису:

– Вот теперь иное дело. Поехали. Мы успеем поставить снасть до того, как начнет задувать.

Тар-так-тар - застучал движок;

уу-ффрр - забурлило под килем, и, рассекая воду, тугую, прозрачную, слезливо-чистую, мы пошли из Кохимара в море, в Карибы, и зеленый берег все уменьшался, и уже не видны были черные стволы пальм, их маслянистая, игольчатая листва, желтые, спелые орехи, и только торчали сахарные зубы гаванских небоскребов, и казалось, что торчат они из воды, будто диковинные, сказочные города в океане...

– Хемингуэй был мальчишкой, когда я с ним познакомился, - Грегорио снова глубоко затянулся, и голубые глаза его - зоркие, мудрые, спокойные на мгновение исчезли, прикрытые, словно вздохом, тяжелыми веками.
– Это было в двадцать пятом году. Он тогда еще не был Папой. Он стал Папой, когда ему сравнялось сорок - это еще даже и не возраст истинного отцовства, это жеребячий возраст: голова вроде б и ничего, варит-крутит, и на сердце зазубрины есть, а вот тело - поди с ним управься!

– Ты это своей Долорес расскажи, - посоветовал патрон Луис.

Слушая Грегорио, он насаживал на огромные кованые крючки полосатых жирных макрелей; надо сделать сто таких наживок, пока шхуна идет к месту лова, чтобы взять хороших акул - тибуронов, эмперадоров и агух сине-полосатых, реактивно устремленных (только что без турбин) рыб-мечей.

– Я это рассказывал моей Долорес в девятнадцатом году, когда женился на ней. Я сказал ей, мой маленький дружок, что я моряк...

– А что, она думала, ты - маэстро*?!

_______________

* М а э с т р о - учитель (исп.).

– Она не думала, что я маэстро, я до сих пор неграмотен, хотя, как тебе известно, я очень красиво расписываюсь, но я намеренно подчеркнул в нашем решающем предсвадебном разговоре, что я - моряк.

– Ты провел свой предсвадебный разговор ночью, вьехо?
– спросил Томас.

– Она же была единственной невестой, мальчик, - ответил Грегорио, и я услыхал и зримо ощутил образ Дон Кихота Ламанчского, влюбленного в Дульсинею из Эль Тобосо, - она была официальной невестой, а не портовой, а с настоящими ночью мечтают о будущем или поют...

– Ну и что ты ей <подчеркнул>?
– спросил Томас.

– Я подчеркнул в нашем предсвадебном разговоре следующее: <Я моряк, Долорес, я люблю море и никогда ему не изменю. Я буду плавать в разные страны, заходить в иностранные порты, пить виски в кабаках, драться на пряжках с жадными французами и ночевать в домах свиданий у добрых и несчастных шлюх. Но, подчеркнул я в предсвадебной беседе с Долорес, любить я буду тебя преданно, до последнего вздоха, если только ты захочешь любить меня таким, какой я есть, чтобы мне никогда не приходилось врать тебе и прятать глаза>, и Долорес согласилась со мною, и вот мы счастливы уже шестьдесят лет, маленький. А счастливая жизнь, это вроде хорошего плайа*, особенно того, который в Варадеро: юноши гордятся своими пятнадцатилетними невестами, молодожены ревнуют друг друга, хотя и обнимаются на людях; те, у которых есть дети, забыли про ревность и любуются своими дочерями и сыновьями - эти уже прошли самый опасный рубеж, а старики просто лежат себе и загорают - что им еще осталось делать?!