Граждане Рима
Шрифт:
— Отлично, к тому же сзади деревья. Если кто-нибудь и придет, сможете спрятаться.
— Правда? — устало усмехнулся Марк. — А я было решил, что мне надо написать на лбу свое имя, встать здесь и орать «Да здравствует Цезарь».
Возясь с кисточкой для краски, Уна искоса посмотрела на него, поняла, что он хочет в отместку поддеть ее, и продолжала накладывать черный грим на веки. Она вообще не собиралась отвечать ему — какой смысл? — но, не удержавшись, произнесла с притворной кротостью:
— Пожалуйста, воля твоя, но только это было раньше, а теперь нам придется тебя попридержать.
Марк вспомнил, как она швырнула
И вот, охваченный подобными чувствами, Марк вдруг поймал себя на том, что завороженно следит за тем, как Уна накладывает косметику; насколько он помнил, ему ни разу не доводилось видеть пред собой красящуюся женщину. Она была полностью поглощена своим занятием, гримируясь умело, но так быстро и яростно, что Марк испугался за ее нежную кожу. Он следил за тем, как она подмигивает себе в зеркальце: одно безвольно приопущенное веко становилось все темнее, другое оставалось бледным и открытым над сосредоточенно глядящим глазом.
По крайней мере, когда она уйдет, я хотя бы спрошу Сулиена, почему мы делаем все, что она велит. Затем он увидел, что у него явно ничего не получится, так как Сулиен вместе с Уной доставал связки денег из ее рюкзака.
— Так вы оба идете?
— Денег не хватает, — ответил Сулиен. — По крайней мере, на еду. Поэтому Уне придется побыть гадалкой.
Они прихватили несколько яблок и тропический плод — все, что удалось собрать в оранжереях и окрестных фруктовых садах, но хлеба оставалась только черствая горбушка. Марку снова — и более чем когда-либо — стало смертельно стыдно, что он стоит двум рабам таких затрат и такого риска, усугубляя их и без того трудное положение.
— Простите, — сказал он осипшим голосом.
Сулиен пожал плечами. Тратить лишние деньги на Марка было досадно, но так уж теперь обстояли дела, и в этом не было ничего личного, как в надолго зарядившем дожде. Затянувшаяся и явная пристыженность Марка начинала утомлять.
— Хотя мне бы хотелось, чтобы ты остался, — сказала Уна.
— Знаю, — ответил Сулиен.
Уна вздохнула, обмотала вокруг шеи зеленую шаль, и оба стали подниматься по тропинке.
Общество рабов, особенно в первые дни по дороге из Толосы, заставляло Марка чувствовать себя только еще более одиноким, и ему ужасно хотелось снова уверенно встать на собственные ноги, так, чтобы об этом больше не приходилось думать. Покой одиночества, выпавший ему теперь, поначалу показался ему глотком чистой воды; куда лучше, чем тишина, оттого что все молчат. Он оставил глупые мысли о том, что Уна сломала его волю и заставляет действовать по своей указке. Немного
Но бездействие прискучило ему гораздо быстрее, чем он ожидал. Заняться было нечем. Марк поставил на землю одну из парт и неуклюже уселся за нее в полутьме, однако, когда тени залегли глубже, и стало холоднее, и никто за ним не приходил, ему показалось, что оставаться так нет никаких причин, он поднялся и стал мерить шагами поросшую высокой травой землю перед навесом. Он понял, что ему снова хочется двигаться ради самого движения, а не из привычной боязни попусту потерять время или попасться. Марк знал, что это затишье длится дольше, чем оно продолжается на самом деле, поэтому, не желая знать, сколько времени прошло, он решил вернуться к началу тропинки, просто надеясь издалека увидеть, как возвращаются брат с сестрой.
Уна и Сулиен поднимались по дороге в лежащий в потемках город, когда мимо прокатил еще один трамвай, призрачный и неуместный на главной улочке, поскольку Волчий Шаг был забытым богом местом — три улицы, бок о бок шедшие по берегу реки. И вряд ли он заслуживал именоваться городом, разве что выглядел оживленнее, чем деревня, через которую они проходили ночью. За мостом, ведущим к тихому ряду пепельно-серых домов, главная улица заканчивалась стиснутой со всех сторон площадью, размером не больше лондонского сада на заднем дворе. Пройдя еще немного, они увидели, что по сторонам улицы, как они и надеялись, размещаются лавки. На том берегу реки, на утесе, высился маленький храм. Белое изваяние Минервы сурово взирало с него на Волчий Шаг, четко рисуясь на фоне бледно-серого неба.
Когда они проходили по площади, Уна бегло окинула ее взглядом и шепнула Сулиену:
— Отлично, вот тут я и устроюсь, но сначала надо найти, где продается одежда.
Излучина реки заставила и улицы изогнуться мягкой двойной дугой, и в изгибе второго поворота они нашли, что искали: лавку, торговавшую обувью, одеждой и спальными мешками для гор. Они осторожно заглянули внутрь. Покупателей не было.
— Здорово, — сказал Сулиен. — Я мигом вернусь и найду тебя. Если хочешь, можешь пока сама купить еду.
— Ладно, — ответила Уна, жалостно улыбнувшись. Она закутала голову платком и в одиночестве побрела обратно к площади.
Нервно выглядывая из-за угла, она изучающе оглядела площадь. На ней стояла крохотная базилика, по всей видимости закрытая днем, перед которой, однако, все еще толпился народ. Преимущественно машинисты, подумала Уна, вышедшие поразмяться и теперь, вытянув шеи, следящие за тем, что происходит на грязном экране общественного дальновизора, криво подвешенном на более высоком из двух желтых облупившихся кабаков в углу площади.
Кто-то несмелой рукой попытался оттереть экран от осевшей на нем пыли. Показывали какой-то патриотический фильм и, возможно, под патриотическую песню, поскольку в кадр попались несколько ликующих, разряженных детей, немо, как рыбы, открывавших и закрывавших рты, осыпая лучезарно улыбающегося Фаустуса розовыми лепестками; но жители городка не слышали ни звука. В молчании Фаустуса короновали, Фаустус махал рукой толпам исступленных римлян, Фаустус сочетался браком с Туллиолой. Все это выглядело чрезвычайно жизнерадостно. Вот Фаустус улыбался, обнимая Лео и Клодию, как будто они все еще были в живых.