Грани Игры
Шрифт:
— Да. И она очень благочестивая женщина. Мы с ней чудесно провели время в беседе о необходимости и способах отделения козлищ от овец.
— Своевременная тема, — осторожно прокомментировал ученик. И припомнив повторяющуюся "забывчивость" хозяина "Поросенка", вслух предположил, — и наверное Стефания не единственная с кем вы её обсуждали.
— Ты прав, как никто другой, ученик. Это просто напасть какая-то, полвина знатных дам города вдруг решили исповедаться у меня. Кто-то видимо пустил ложный слух, что я лучший исповедник коллегии.
— А это не так, учитель?
— Признав это, я могу
— Учитель, скромность, конечно, делает вам честь, но у меня язык не повернется назвать вас рядовым работником. Конец исповеди прелестной Стефании я слышал, даже находясь этажом ниже. И тоже могу свидетельствовать что, на слух, вы исключительной силы исповедник.
— А вот этого не надо. Ибо тайна исповеди должна оставаться тайной исповеди при любых обстоятельствах. А если, в силу определенных естественных причин вызванных исключительным доверием к исповеднику что-то из беседы и выходит за стены, ограждающие происходящее таинство, то свидетельствовать об этом не надо. Ибо именно такие свидетельства, сделанные подлыми завистниками, и послужили основанием для гнева главы коллегии инквизиторов Флоренса Мартина, и он, без решения конклава Пяти, принял самоличное решение о моем временном расставании с коллегией инквизиторов.
Многие дни, проведенные в Файролле, да ещё бок о бок с духом хранителем, уже приучили Тёма разговаривать, не делая поправок на то, кто его собеседник: игрок или не игрок.
— Учитель, вы попали в жернова нравственных разборок. А это, увы, не мой конек.
— Да что там разбираться! Флоренс, перепутал дух и букву заповеди о любви к ближнему своему. Может, букву я в чём-нибудь и нарушил, но по духу я ни разу не отступил от заповеди "возлюби ближнего твоего больше себя".
Дзынь! Что там упало в почту? Письмо или сообщение о новом квесте? Посмотрим, но потом, когда хоть как-то разберемся с этим "Ты их любишь маловато, ты их лепишь плоховато…"
— Учитель, но у вас же в коллегии целибат не обязательная норма?
— Нет. Просто некоторые собратья из нынешнего состава Пяти недопонимают истину, что правильнее не дать взойти ведьмовскому семени, вовремя сделав прополку, чем впоследствии жечь заполонивший всё поле бурьян на кострах. Ибо не мной сказано, что всякое естество звериное укрощается естеством человеческим.
Нет доблести в исповеди чистой девственницы, но труд исповеди десяти замужних женщин намного более сладостен и почетен.
Мда. Твердая позиция. Можно согласиться, что недо. э — э. любленные женщины это сущие ведьмы. Да и остальное сказанное, с такой подачей, как у Клауса у многих мужчин не вызовет желания поспорить. Вот только вот…
— А вы, учитель, ещё тот казуист.
— Я крепок в вере и принципах. И конклав Пяти это знает и вся коллегия это тоже знает. Именно поэтому мое временное отлучение от дел коллегии носит характер епитимьи, а не анафемы.
На лице Клауса резче обозначились складки, стартующие от крыльев носа, а взгляд, утратив небесную синеву, налился свинцовой тяжестью.
— Да и ты не прост, ученик. Я пришел задать тебе несколько вопросов, а вместо этого успел дать только несколько ответов.
Инквизитор
В этот миг из коридора донеслось громкое, доходящее до крика, разноголосье.
Тём выглянул на шум в коридоре. Мимо двери неслась толпа вооруженных кольями и дубинками горожан. Их возглавлял толстенький, кругленький, низенький человек с большим мечом на поясе. Причем если бы не пухленькие щечки и отсутствие бороды, то его запросто можно было бы принять за гнома. Если и не за того, что стоит у наковальни или машет киркой в шахте, то за гнома — торговца без сомнения.
Он тащил за собой, крепко схватив за руку, упирающегося трактирщика и постоянно вопрошал:
— Где он? В каком номере нежится этот искуситель невинных дев. Где этот змий в сутане?
Трактирщик так же видимо не первый раз, вяло пытался возразить:
— Не было никого. Один он был целый день. С утра пребывал в посту и молитвах.
— Не ври мне. Я точно знаю, что моя жена приходила в твой вертеп.
— У меня не вертеп, а очень благопристойное заведение, в котором селятся исключительно достойные люди и особы духовных званий.
— Не зли меня! Ты меня знаешь. Лучше быстрее веди в комнаты этого злого гения благородных мужей!
Тём проводив глазами эту команду мстителей и повернулся к Клаусу, который сидел на кровати уложив скрещенные ноги на стоящую перед ним табуретку. При этом он беззаботно полировал кинжалом ногти на пальце левой руки.
— Кто там был?
— Думаю, это был муж исповеданной вами сегодня днем дамы, учитель.
— Да? Как думаешь, чего они хотели?
— Я думаю, они хотели исповедаться у вас. Или вас исповедать.
Инквизитор заметно поскучнел.
— Вот что за беспокойный народ, встреча с которым мне совершенно не интересна. Нет, чтобы дома сидеть, и, причастившись глоточком вина, предаваться мыслям о красоте всего сущего. Нет, они бродят по улицам в поисках иллюзорной справедливости. Чтобы исповедаться у меня они недостаточно верят в любовь, а чтобы исповедовать меня, они недостаточно святы. Так, что собирайся, ученик. Нам пора.
— Учитель, вы боитесь толпы каких то мужиков?
— Я никого не боюсь. Я могу разделаться с этими горожанами в несколько минут. Но в этом нет ни славы, ни благочестия. Ибо я караю за ересь, а не за заблуждения. Я инквизитор. И пока я спасаю чужие души и жизни, я остаюсь инквизитором. А, перебив этих глупых, впавших в заблуждение горожан я бы убил свою Веру и не имел бы права оставаться инквизитором. А этого они от меня не дождутся.
Тём не стал выяснять кто такие эти "они", продолжая молча выгребать предметы из своего временного хранилища в рюкзачек.
Клаус запахнулся в плащ, придирчиво осмотрел себя в тусклом, маленьком зеркале, висящем на стене напротив, и скомандовал Тёму:
— И чего ты там копаешься? Выходим.
Они вышли из комнаты в пустой коридор и, пройдя его полностью, во входных дверях столкнулись с каким-то горожанином, державшим в руках приличных размеров палку и припоздавшим с ней к началу разборок. Увидев, идущих навстречу Клауса и Тёма он широко открыл рот, чтобы заорать, но был обезмолвлен простым жестом инквизитора, приложившим указательный палец к своим губам.