Грань
Шрифт:
Когда в углах вялых губ запузырилась слюна, я отдернул руки. Отшатнулся и несколько секунд переводил дыхание. А Скун слизнул пузыри и построил сочувственно-издевательскую улыбку. Она застыла на его лице, словно на раскрашенной статуе, и не сползала очень долго.
— Денис Алексеевич, вас к телефону! Кажется, ваша бывшая жена.
Смахнув с дороги заглянувшую с этой вестью Любочку, я понесся со всех ног в кабинет. Схватил трубку и замер, не решаясь выдавить обычное 'Слушаю!'.
— Дэн, — Алиса, должно быть, услышала мое неровное дыхание, — Варьку переводят в другое крыло,
Голос сухой и спокойный — пластмассовый голос куклы.
— Мне приехать? Тебе нужна помощь?..
Если уж мы играем в 'пока она жива, нужно радоваться и радовать ее', следует придерживаться своей роли до конца.
— Не стоит — справлюсь. Приезжай лучше к ней завтра вечером, на ночь. А то ей будет страшно на новом месте одной.
— Договорились. А доктора пустят?
— Думаю, им теперь все равно.
Короткие гудки запилили барабанные перепонки. Я слушал их, медля отрывать трубку от уха, словно музыку — они не давали думать.
Из забытья меня вывела Любочка: звонко затараторила что-то, напуганная моим выражением лица. Опустив трубку на рычаг и успокоительно потрепав ассистентку по плечу (я промахнулся и потрепал воздух у ее уха), вернулся в камеру Скуна.
— Что с ва-ами, Денис Алексеевич? На вас ли-ица нет.
Оправившись от моей агрессии, он поспешил натянуть новую маску: глубоко оскорбленного, но продолжающего взирать на мир с дружелюбным достоинством интеллигента.
— У меня дочь в больнице. 'Отказы'. Только что звонила жена и сказала, что ее перевели в палату смертников.
Не знаю, зачем я исповедался перед ним, но — странное дело: мои слова с тихим щелчком поставили всё на место. Я снова мог думать, действовать, существовать. Оформив и дав жизнь этой фразе, сумел вернуться в реальный мир и стать собой — пусть раздавленным и убитым, но не биороботом, не остовом на шарнирах.
— Бе-едный, бедный мальчик…
Он поднялся и подошел ко мне. Встретив лицо Скуна в упор, я с удивлением отметил, что оно поменялось: черты заострились и обрели четкость, а в глазах уже не было язвительности — но печаль и сочувствие.
Пораженный метаморфозой, я пассивно позволил тяжелой кисти ухватить меня за предплечье.
— Поверь, я знаю, ка-аково это. Сейчас тебе больнее всего — ведь тебе казалось, что все в по-орядке, ты отгонял непрошенную тревогу, объясняя себе ее частые боли случайными факторами. Ты не мог даже по-одумать, что можешь ее потерять.
Я плохо понимал, говорит ли он о моей дочери или о своей жене, пытается утешить, либо делится своим горем.
— У нее не было болей. Да и сейчас нет. Еще пару недель назад я был уверен, что моя дочь совершенно здорова.
— Тогда тебе еще тя-яжелее. Ведь это как удар молнии в тихую погоду. Но с другой стороны, я тебе завидую, как ни жестоко это зву-учит: тебе не приходится просыпаться от криков самого близкого человека. Не приходится делать выбор, са-амый страшный в жизни: отпустить ее сегодня или побыть с ней лишний день — про-одлевая ее мучения.
— Хватит! — Я решительно помотал головой. Только описаний чужих трагедий мне сейчас не хватало. — Спасибо за слова поддержки,
На улице шел ливень. Я был благодарен ему: холод и влага казались анестезией.
Спустя пять минут промок насквозь. Напитавшаяся водой куртка стала громоздкой и тяжелой и тянула вниз. Размытые фигуры спешивших мимо прохожих смахивали на бесприютные души древнегреческого Аида. Я упрямо брел по блестящему от влаги асфальту, по рыхлой грязи — не желая спускаться в метро с его запахами и красками, с любопытными и жадными взорами пассажиров.
Домой добрался глубокой ночью. Купил по дороге бутылку водки и сразу же выпил, не почувствовав вкуса. Она оросила мою гортань, как вода, и действие произвела такое же. Рухнул в постель абсолютно трезвым, предвкушая еще одну бессонную ночь, но, стоило закрыть глаза и вжаться щекой в подушку, как меня поглотил черный омут без единого сновидения.
Видимо, я ни разу не пошевелился, так как проснулся в том же положении: на животе, с повернутой головой и вытянутыми вдоль тела руками. Спина и ноги затекли, и, поднимаясь, я ощутил, как в них вгоняют тысячи иголок.
14.
— …Ну, мам, ну, у всех девочек в классе есть розовые колготки. Я одна как дура. Как бедная!
— А я тебе еще раз говорю: в твоем возрасте следует думать не о розовых колготках…
На два часа я еще никогда не опаздывал.
Но этот факт меня нисколько не колыхал.
Поскольку час пик миновал, в вагоне метро было малолюдно. Напротив меня сидела семья — муж, жена, двое детей. Сытые, розовые, одинаковые — таким ни сумрак, ни холод, ни голод не страшны — живучие, как тараканы. Девочка, года на два старше Варьки, капризничала. Растянутое по бокам двумя тугими косичками лицо кривилось, а губы извивались, как пухлые голые гусеницы. Голос был столь пронзителен, что перекрывал гул подземки. Мать, склонившись к топырящемуся из-под косички уху, отвечала не менее звучно. Отец и брат снисходительно ухмылялись, не вмешиваясь.
— А я хочу, хочу, хочу, хочу!..
Фигуры напротив рябили и подрагивали, видимо, из-за похмельной мути в моей голове, и тупой диалог дочки с матерью казался пантомимой, спектаклем, разыгрываемым специально для меня. Зачем? Чтобы добить, раздавить, видимо…
Я перевел взгляд на постеры, на голых младенцев, чтобы не видеть навязчивого убожества. Но младенцы на этот раз ухмылялись особенно ехидно.
Тогда я прикрыл глаза, но продолжал отчего-то их видеть. Правда, фигуры и лица стали совсем размытыми и ярко-розовыми — как глянцевые младенцы, — особенно девочка, чей рот кривился все больше, пока щель его не растянулась от уха до уха, а глаза не исчезли в складках щек. Мне стало на редкость противно. Я резко помотал головой, но дурацкое видение не рассеялось. Громко прокашлялся… поскрипел зубами… больно ущипнул себя за мочку уха — эффекта не было.