Грань
Шрифт:
– Мистер Вэлкрофт, вы наблюдали мистера Квинси на протяжении трех лет. Вы замечали на нем повреждения, характерные для систематических побоев?
Доктор Вэлкрофт некоторое время покачивался в едва выдерживающем его вес кресле, затем повернул пухлую шею в сторону адвоката и сказал задумчиво:
– Ничего такого, что нельзя было бы объяснить падением с лестницы или игрой в баскетбол. Я понимаю, чего вы от меня ждете. Но я скажу вам то же, что обычно отвечаю представителям органов опеки. Если ребенок утверждает, что он поранился, упав с лестницы, у меня нет оснований ему не доверять. Даже если на самом деле это не так, и он подвергается насилию со стороны родителей или сверстников.
– Разве
– Мистер Стэнхоуп, наши ученики – не дети. Большинство из них уже работают, встречаются с девушками и занимаются сексом. Мало кто из них желает быть «жертвой насилия». Я даю им шанс в тот самый момент, когда спрашиваю, что произошло. Бывает так, что они рассказывают, как подрались с отцом и старшим братом, как к ним отнеслись несправедливо. Тогда я передаю информацию куда следует. А бывает, что они как и подобает взрослым мужчинам, не желают выносить сор из дому. И тогда падение с лестницы – это то, что я пишу в отчете, и ставлю точку.
– И часто у Кевина случались падения с лестницы? – мрачно спросил Чарльз.
– Периодически, – бросил доктор, склонив голову набок. – Но в суде я, разумеется, этого не скажу. И уберите этот злобный взгляд. Кевин Квинси – конченый псих, зарезавший свою мать. Его отправят в тюрьму, и туда ему и дорога. Он не стоит того, чтобы рисковать из-за него карьерой.
Чарльз мог бы обвинить его в халатности, но сдержался. Он прекрасно понимал, насколько ценными были бы показания доктора в суде, и насколько переменчивым бывает настроение людей в зависимости от обстоятельств. Сохранив хладнокровие, он попрощался с медиком и ушел.
Направляясь к выходу, он то и дело натыкался на снующих по коридорам студентов. Некоторые из них задерживали на нем свое внимание и о чем-то перешептывались друг с другом.
– Эй, мистер! А правда, что Квинси отрубил башку своей мамаше?! – крикнул Чарльзу вслед один из них, когда адвокат уже выходил на крыльцо.
Стэнхоупа передернуло. Он ненавидел такие чудовищные формулировки, а вот сплетники и журналисты их очень любили. Он обернулся к говорившему.
– Где вы это услышали? – поинтересовался он с деловой улыбкой.
– От Барри, – парень указал на одного из студентов. – А тот от матери. Она работает в редакции.
– Все обстоит иначе, – ответил адвокат. – Не стоит верить слухам.
Чарльз отправился в отель, где забронировал номер утром, на случай, если придется задержаться еще на день. Сразу после предъявления обвинения он связался со своими бизнес-партнерами и ввел в курс дела. Заседание магистратского суда было назначено на следующую пятницу. Он рассчитывал съездить в Лондон до той поры.
На похороны он не явился, но на чтении завещания должен был присутствовать. Чарльз вообразил себе перекошенное от злости лицо мачехи. Последние несколько лет каждая их встреча оборачивалась скандалом. Она не гнушалась ничем и часто прилюдно высмеивала его внешность, бедность или ориентацию. Чарльз сдерживал себя, как мог, стараясь не отвечать на ее выпады. Хотя были моменты, когда он был бы не прочь пустить в ход кулаки.
Стэнхоуп размышлял об этом, принимая душ, и понимал, что даже в его жизни были обстоятельства, когда ему хотелось преступить черту. Ну, или хотя бы сбежать от реальности в мир, где он не был бы ненавистным пасынком и пятым колесом. После душа он надел чистую рубашку и белье, купленные по дороге в отель, отметив про себя, что в следующий его визит в Честерфилд надо бы озаботиться сменной одеждой и туалетными принадлежностями.
В половине восьмого Стэнхоуп спустился в лобби-бар. Он еще не ужинал и готов был вола проглотить целиком. Меню бара
– Я рад, что вы пришли, – Чарльз выдал фирменную улыбку. – Желаете выпить чего-нибудь? Он указал в сторону бара.
– Я бы предпочел побеседовать в месте более уединенном, – вполголоса произнес Отец Брайан.
– Мы можем подняться ко мне в номер, – предложил Стэнхоуп.
Отец Брайан снова кивнул.
Они поднялись на третий этаж. В ограниченном пространстве лифта Чарльз ощутил слабый запах одеколона. Он бросил взгляд на коротко стриженный затылок мужчины. У самого края роста волос, он заметил небольшую, но отчетливую родинку. На тонкой шее под бледной кожей проступали позвонки. Кончики его ушей порозовели, а плечи вздрагивали всякий раз, когда Стэнхоуп делал движение в его сторону. Это подогревало интерес. Поймав себя на этой мысли, адвокат в очередной раз осознал свою испорченность. Но она не расстраивала его, а, наоборот, раззадоривала. Находиться с Отцом Брайаном так близко и в тайне сексуально объективизировать его, было довольно волнующе. Чарльз усмехнулся, а священник, заметив это, покраснел еще сильнее.
В номере Стэнхоуп по-хозяйски расположился в кресле и предложил гостю присесть напротив. Отец Брайан медлил. Казалось, здесь он чувствовал себя еще более некомфортно, чем в лобби. Он бродил по номеру, словно пытаясь найти себе место. Задержавшись у окна, он обернулся. В сдержанном свете напольных ламп, его взгляд выглядел таинственно.
– Я, наверное, должен объясниться, почему настаивал на конфиденциальности встречи, – начал он торопливо. – Просто то, о чем я хотел рассказать, для меня самого выглядит странно. Я беспокоился, что кто-нибудь, краем уха зацепив наш разговор, мог бы расценить все превратно.
– Вы говорите об исповеди? – уточнил адвокат.
– Не совсем, – покачал головой священник. – На самом деле, Кевин ни разу не исповедовался мне. Он не верил в Господа, так как избрал научный подход к вопросу сотворения жизни. Но при этом знал библию лучше, чем любой самый ревностный католик. Ему нравилась ее художественная, как он говорил, составляющая: сюжет, персонажи и образы. И такими мыслями он делился со мной, представляете? Поначалу это было странно, но он был умен и умел увлечь собеседника. Он изучал историческую литературу, проводил параллели, выявлял противоречия. Часто я испытывал страх, ведя с ним подобные беседы. Но, как я думаю, он не преследовал цели смутить меня. Даже будучи несогласным с моей точкой зрения, он испытывал умиротворение от этих бесед.
Порой я пытался увести его от опасных тем. Тогда мы заговаривали об обществе, этике и нормах. Он, как любой подросток, имел довольно идеалистические взгляды на то, чему должно быть в этом мире, а чему нет. Кевин осуждал дискриминацию и жестокость в любых ее проявлениях, и в этом, пожалуй, я бы с ним солидарен.
– Он рассказывал о своей семье? – прервал его Стэнхоуп.
Отец Брайан бросил на него растерянный взгляд, будто Чарльз своим вопросом вывел его из транса.
– Нечасто, – ответил он. – Но не из страха, как мне кажется. Я ведь говорил, что он был осторожен. Парень любил свою мать, несмотря на ее жестокость. Он переживал и заботился о ней. Оттого, все произошедшее кажется мне невероятным.