Грань креста
Шрифт:
– А что там делать? Мы лекарств почти не трогаем. Вот когда отписанные карточки весь салон заполонят, тогда, может, заедем сдавать, – смеются, – а кто недоволен, сам пусть повоевать попробует.
Люси немедленно изложила страшную рассказку о пленении достопамятного Кабана, привирая безмерно.
– Послушать начальницу, так Рэмбо передо мною просто котенок. А я до сих пор как вспомню, коленки подгибаются.
– Не бери в голову, бери в рот, – отмахивается Хосе и сует мне в руку наполненный стакан.
Девять человек долго не в состоянии поддерживать общую беседу. Жидкостей и
Водители:
– И вдруг как заскрежещет!
– Ясно, опять коренной…
Врачи:
– Да не признаю я МДП как самостоятельную нозологическую единицу! Это просто один из шизофренических синдромов…
– Разные психиатрические школы по-разному подходят…
Фельдшера:
– Ну не мог я такого стерпеть! Раз уронил поганца, другой, а моя и говорит…
– Ты прав, хамье лечить нужно…
– Господа доктора! Предлагается тема для диссертации: «Клиническое применение оплеух при лечении психопатии».
Народ смеется.
– А что, некоторым и впрямь показано. В терапевтических дозах, разумеется.
Хорошо сидим!
После Люсиной рассказки о троекратно давившейся бабусе и невиданном рецепте разговор плавно сполз на суициды. Самоубийства то бишь. Незаконченные, естественно. Кто это дело до конца довел, к тем труповозку вызывают, а не психбригаду. Один мой знакомый санитар из дурдома с многодесятилетним стажем на слово «суицид» презрительно махал рукой и непререкаемо заявлял:
– Суицид на кладбище лежит. А это все показуха. Ну, не совсем так. Бывают у людей и осечки. Так, один кадр проворовался по-крупному. Рассудив, что ему один черт до могилы за решеткой куковать, а с семьи взыскивать не будут, решил быстренько издохнуть. Своя логика в этом есть – срок расхитителям обычно дают вместе с конфискацией неправедно нажитого, а наворовано было столько, что не детям – внукам хватит.
Обставил все серьезно. Влез на перила балкона немалого этажа, на шейку петлю добротно намыленную приладил, да в лоб себе – пулю. Не застрелится – удавится. Не удавится – всмерть разобьется. Триста процентов гарантии. Ан нет, не вышло! Пуля, скользнув по лобной кости, обогнула череп и застряла под шкурой за виском. Рука, что ль, дрогнула. Веревка обрывается, и клиент, сломав два ребра, приземляется парой балконов ниже. Так и завернули полисмены миляге ручонки за спину, в «воронок» поволокли. Сгинул в тюряге, болезный, семья по миру пошла.
Рассказов о самоубийцах и самоубийствах припасено у каждого немало. А уж я-то тут – король! Чай, не один год в профильном отделении для самоубийц при столичном Институте «Скорой помощи» напрягался! У меня даже собрана была объемистая коллекция предсмертных записок. Жаль, жена ими печку растопила. Решила, что на мою психику плохо влияют. Бог ее знает, может, и права была.
Словом, разговор продолжается. Уровень жидкости в имеющихся емкостях неуклонно падает. Всем интересно. Всем есть что поведать друг другу.
– …карбофос лакал. Целый пузырек сожрал. А чтоб проскочило легче, черемшой закусывал. Прикинь, каково нам желудок промывать было! Зонд этой дрянью засоряется поминутно. Мы его туда-сюда, туда-сюда. То засунем,
– …охранники молодые попались. Ретивые. Ну буквально все поотбирали! Вот лежит он на нарах и думает, как жить дальше. А картинка-то мрачная: всем известно, каково в тюрьме насильникам. Тем паче тем, кто детей насиловал!
Слышит охрана чавканье. Громкое такое, аппетитное. Сперва не обратили внимания. Продолжается. Озадачились: что бы это ему кушать?. Ведь нет ничего. Глядь – а он локтевой сгиб себе грызет. Я приехал – ужаснулся. Дыра в кулак, и все вены уже снаружи. Чуть-чуть догрызть не дали, а то еще бы пара укусов…
– …смирный такой дедулька. Тихий, безобидный. Сидит-посиживает у окошка, газетку читает. Палату свою прибирает, за всеми посуду моет, лежачих кормит. Чуть ли не на выписку уже готовили. А он, злодей, подобрал где-то от расчески зубок, наточил на батарее и шизофренику с переломом ноги в ухо всадил со всей дури.
В отделении крик, шум, все сбежались. Пока то да се – исчез дедулька. Уж как он через три двери прошел – до сих пор загадка. Только через пару дней нашли его в парке за старым корпусом. Висит на каштане, посинел, уже попахивает.
Ну, я, как бобик, и пошел за выговор расписываться. Начальству по барабану, что я вообще в приемном дежурил – всей смене по выговору, а ответственному – строгий…
– …и хирурга не беспокоили. Такое дерьмо сами как-нибудь зашьем. Царапины неглубокие, как правило, штопать несложно. А анестезии в нем и так пол-литра минимум….
– …не скажи. Тоже так думал, а глянул – там концы сухожилий торчат. Уж тут хочешь не хочешь…
– …коллега хренов. И не с чем-нибудь капельницу, а с такой дозой ганглиоблокаторов, что неясно, где и спер-то столько. А внутрь – для верности спирта стакан и полную пачку…
– Что там про спирт? У меня в стакане сухо.
– А вот я, коллеги, видел суицидальную попытку отравления коньяком.
Дружный гогот. Деревья ходят ходуном, и автомобили качаются на рессорах.
– Зря гогочете. Абсолютно непьющая дама, чья максимальная доза спиртного не превышала полбокала шампанского на Рождество и день рождения, стрескала литр коньяка. Молодой любовник, видите ли, бросил. Ну, жизнь кончена. Так ведь впрямь чуть цели не достигла! Кома хорошая была, возились с ней полночи, да и потом не в дурку повезли, а в реанимацию.
– Коньяк-то хоть добрый был?
– «Реми Мартин», ни больше ни меньше!
– О-о, – застонали все коллеги, – нас бы кто отравил!
Люси потребовалось отдельно пояснить:
– Ну, это как для тебя «Гиннес».
– Насчет смеха. Представьте: суицидальная попытка отравления слабительным. Девять упаковок.
– Гы-ы! Га-а!
Трава ложится плашмя, и ампулы скачут в ящике. Зверье тикает со всех ног, подозревая землетрясение.
– Вот и мы так ржали. И Абрамыч икать со смеху начал. А персонал в родном заведении от веселья на полсуток работоспособность потерял. Заезжаем через пару дней – как там засранец? Помер, говорят. Как так? Да обыкновенно. Так его несло, что кишечное кровотечение открылось.