Графиня Калиостро
Шрифт:
Первое, что бросалось в глаза, — ни один камень не возвышался над завалом. Ничто не напоминало и романтическую картину с Прекрасной Дамой, печально ожидающей на гранитном уступе, когда же появятся королевские ладьи и барки из-за речной излучины. Не на чем было тут стоять легендарной красавице! Не было вообще ни одного уступа!
Что же здесь произошло? Может быть, внезапно разбушевавшаяся река или недавно пронесшаяся гроза разрушила то, что пощадили и почтительно обошли стороной все ненастья многих столетий? Или…
Рауль в одно мгновение преодолел расстояние, отделяющее его от холма. Проклятье вырвалось из его
Ужасная истина открылась перед ним в своей бесстыдной наготе. Вся сердцевина каменного завала была полностью разрушена. Заветный межевой камень все еще был здесь, но расколотый, разлетевшийся на мелкие кусочки. Его обломки рассыпались по склону зияющей ямы. Оттуда выглядывали чернеющие булыжники и комья все еще дымящегося мха.
Ни единого драгоценного камня. Ни кусочка! Ни крупинки золота, ни грамма серебра! Здесь побывал враг… Враг, который опередил его. Сомнений больше не оставалось.
Трагический итог этой многодневной погони за мечтой со всей очевидностью открывался его взору. Ни слов, ни мыслей, ни движений больше не требовалось. Все оказалось напрасным. Рауль растерянно смотрел на руины каменного великана.
Взгляд машинально отмечал отдельные мелочи, детали, подробности. Они свидетельствовали об умении опередившего его соперника доводить дело до успешного конца. Оставшиеся следы красноречиво рассказывали, как победитель методично выискивал что-то среди осколков. И у кого могли бы возникнуть сомнения, чем было это «что-то»? Кое-где виднелись отпечатки женской обуви. Но даже эта очевидность не затрагивала ни мыслей, ни чувств Рауля. Думать ни о чем не хотелось.
Он отошел на несколько метров от места взрыва, закурил сигарету и присел на краю дамбы.
Сокрушительное поражение, к тому же нанесенное ему этой женщиной столь оскорбительно, было непомерно жестоким и унизительным. Случившееся ошеломило его, он не способен был сейчас анализировать события или рассуждать о причинах, результатах и следствиях. Безразличие овладело им, истощило его мысли, силы и чувства. Переутомленный мозг искал успокоения в пучине равнодушия.
Но вопреки его желанию отключиться от реальности, перед мысленным взором вставали минувшие события. Он отчетливо представлял себе, как действовала Жозефина Бальзамо. И он еще мог подумать, что она позволит себе отдыхать перед последним, решающим ударом! Отдыхать? Отдыхать в тот час, когда Судьба протрубила боевой сигнал? Полно!
Да будь Боманьян истерзан до изнеможения, разве он позволил бы себе малейшее промедление? Нет! Так могла ли Жозефина Бальзамо совершить подобную ошибку? Нет, прежде, чем ночь спустилась на землю, она со своими помощниками примчалась на эти луга сьера Тюиляра, подстегивая их и направляя к цели. И здесь при свете фонарей заставила довести работу до конца. Она выполнила поставленную перед собой задачу, и она добилась успеха.
Вот в чем была его ошибка: когда он, Рауль, разглядывал ее силуэт в зашторенном окне каюты, она и не собиралась готовиться к поездке к камню. Нет… Она уже вернулась оттуда, победив своих соперников. Она победила потому, что ни на кого не надеялась, не колебалась, не мучилась угрызениями совести, не радовалась незначительным удачам и не уповала на жалкое везение.
На пути к цели возникло препятствие — и она его уверенно преодолела.
Меньше получаса потребовалось Раулю, чтобы оправиться от отчаяния.
Не замечая Рауля, они пересекли луг и втроем одновременно оказались у подножия холма. У одного из них вырвался горестный крик. То был крик отчаянья.
Кричал Боманьян. Два его друга, д'Этиг и Бенто, подхватили его под руки. Если потрясение Рауля было столь глубоким, то каково было отчаянье человека, поставившего всю свою жизнь на эту карту, потратившего годы и годы в погоне за таинственным сокровищем, и в конце концов проигравшего все.
Мертвенно бледный Боманьян горящими глазами безумно смотрел на раскрывшуюся перед ним картину. Развороченный валун, опустошенная земля, откуда не он, а кто-то другой похитил сокровище, нарушив вечный покой священного камня.
Мир обрушился на него. И теперь он созерцал развалины своей мечты и бездну, полную ужаса и отчаянья.
Рауль подошел к нему и прошептал:
— Она… Это она.
Боманьян не отвечал.
Его спутники бросились на землю и на четвереньках пытались разыскать хотя бы остатки похищенного сокровища.
Почему же Боманьян не присоединился к ним? Потому что у него не осталось никаких сомнений: легендарной земли, хранившей священное богатство, коснулись стопы ведьмы, после которой ничего не могло остаться, кроме праха и пепла! Эта женщина — настоящее исчадие ада, опустошающее все вокруг и уничтожающее все живое — прошла здесь! Истинное воплощение Сатаны! Олицетворение Небытия и Смерти! К чему же теперь напрасные поиски?!
Он выпрямился, черты его лица разгладились. Но в каждом его жесте, в каждом движении проглядывало что-то от театрально-романтического героя. Он горестно окинул печальным взглядом место гибели своих надежд и вдруг… осенив себя крестом, пронзил свою грудь ударом кинжала. Кинжала, принадлежащего Жозефине Бальзамо.
Его движение было столь стремительным и внезапным, что никто не смог бы ему помешать. И прежде, чем его спутники и Рауль поняли, что произошло, Боманьян рухнул как подкошенный, скатился к обломкам того, что было некогда сокровищницей монахов, и замер. Друзья бросились к нему. Он еще дышал и еле слышно пробормотал:
— Священника!… Священника!…
Бенто стремительно удалился. Откуда-то появилось двое крестьян. Он переговорил с ними и вскочил в экипаж.
Бия себя в грудь кулаками, Годфруа д'Этиг, стоя на коленях у взорванного валуна, исступленно молился. Вне всякого сомнения, Боманьян открыл ему, что Жозефина Бальзамо жива и ей известны все их преступления. Это сообщение и самоубийство Боманьяна глубоко потрясли его разум. Мистический ужас исказил его лицо. Рауль наклонился к Боманьяну и произнес:
— Я клянусь вам, что найду ее. Я клянусь вам, она вернет сокровища!
Обида и любовь, соединяясь, рождали ярость, и она переполняла его сердце. Но и сердце умирающего было полно ею. Рауль угадал верно. Именно эти слова могли хоть на несколько минут продлить земное существование угасающего Боманьяна. В агонии, потеряв последнюю мечту, он в отчаяньи цеплялся за все, что могло обещать отмщение. Его глаза подозвали Рауля. Тот наклонился и услышал:
— Кларисса… Кларисса д'Этиг… женитесь на ней… Кларисса не дочь барона… он мне сам это сказал… она дочь другого…