Градусник чувств
Шрифт:
– Да, – сказал он вслух. – Именно так.
И вернулся к профессору.
– Простите, – сказал он от двери, потупив взор, – у меня к вам личная просьба.
– Да? – Профессор заложил пальцем страницу в книге.
– Я, простите, нахожусь в таком положении, когда мне очень важно… Ах нет! Не это…
Стендаль заметил, что рука профессора начала совершать медленное движение к карману замшевого пиджака, где должен был храниться бумажник с деньгами.
– Вы не могли бы одолжить мне на два часа ваш градусник?
Стендаль заметил, как на ближайшую к нему стену упал алый отблеск – от его щеки.
– Вы влюблены? – спросил строго профессор.
– В некотором смысле…
– Я, честно говоря, зарекся давать в руки любителей мои изобретения.
– Но мне только узнать… понимаете, вверх или вниз? Только узнать, и все. Я же не буду воздействовать…
– Эх, молодежь! – сказал укоризненно профессор. – В мое время мы заглядывали друг другу в глаза.
– Но здесь особый случай.
– Все случаи особые. Стандартных не бывает, – сказал профессор. – Иначе бы любовь потеряла романтический ореол. Возьмите термометр, молодой человек. Желаю личного счастья!
Дорогу до редакции Стендаль провел в размышлениях. Градусник оказался столь велик, что употребить его незаметно было невозможно. Жаль, что он не похож на наручные часы. Придется его вынуть в присутствии Эммы. Но под каким предлогом?
– Тебя главный спрашивал, – встретил Стендаля Степан Степанович, редакционный ветеран, пушкинист-любитель. – Велел, как появишься, – к нему. На ковер.
– А что? – Стендаль рухнул на грешную землю и мысленно ушибся: беседы с главным редактором редко проходили безболезненно, Малюжкин полагал, что его газета – центр Вселенной.
– Мы же начинание профессора Минца подхватили, на весь район аванс дали, а ты очерка не несешь.
– Эта тема закрыта, – сказал Стендаль. – Все. Выводим мохнатых коров.
– С твоим профессором не соскучишься. Только вряд ли Малюжкин тебя поймет. Он уже отрапортовал, сам понимаешь…
Стендаль положил на стол свою потертую папку. Мысли его сразу же покинули редакцию и перенеслись в тот близкий миг, когда он наконец узнает, да или нет… да или нет… А вдруг этот градусник реагирует только на кур?
Стендаль осторожно раскрыл папку, извлек градусник. Сердце колотилось. Руки дрожали. Градусник был теплым и увесистым.
– Ты чего? – спросил Степан Степанович, поднимая голову. – Градусник купил? Детей купать? Да у тебя и детей-то нет.
Стендаль смотрел на шкалу. Ртутный столбик покачался у нуля, пополз наверх и замер в районе семи градусов. Немного. Стендаль полагал, что Степан Степанович ему симпатизирует.
– Нет, – сказал он, стараясь казаться равнодушным. – Новая модель. Мгновенно измеряет температуру, влажность, давление и насыщенность воздуха пылью. Минцу прислали на испытания.
– Ой, Миша, Миша! – вздохнул Степан Степанович. – Взрослый
Он сел обратно, а ртутный столбик пополз вниз.
– Простите, Степаныч! – взмолился Стендаль. – Я не шутил над вами. Вы знаете, как я вас уважаю.
Редакционная секретарша, тайно влюбленная в Стендаля, о чем знала вся газета, заглянула в комнату.
– Миша, – сказала она, – вас главный спрашивает.
Стендаль тут же направился к ней, не спуская глаз со шкалы. По мере приближения к секретарше столбик начал расти. Когда температура поднялась до двадцати пяти, Стендаль спрятал градусник за спину и улыбнулся секретарше.
– Спасибо, – сказал он.
– За что, товарищ Стендаль? – зарделась секретарша.
– Сте-е-енда-а-аль! – донесся отдаленный рык.
Редактор Малюжкин глядел в упор на стоявшего в дверях Стендаля. Взгляд из-под густых черных бровей был ясным и твердым. Малюжкин был красив и величествен, седеющие упругие кудри и глубокие морщины в углах рта придавали ему сходство с каким-то известным киноактером.
– Садись, Михаил, – сказал Малюжкин.
Стендаль положил градусник на колени так, что письменный стол закрывал его от взора главного редактора.
– У профессора Минца был?
– Только что от него, – сказал Стендаль.
– Как новая порода пернатых, то есть… – Малюжкин улыбнулся, – волосатых?
– Профессор отказался от дальнейших опытов.
– Не надо шуток, – сказал Малюжкин. – Не время. Несколько хозяйств запросы прислали. Есть возможность возглавить движение. Отказываться поздно. Надеюсь, ты так и сказал профессору?
Стендаль покосился на градусник. Под столом было темно, пришлось вытянуть его оттуда. Столбик нервно метался возле нуля.
– А мы, – продолжал задумчиво редактор, – уже шапку придумали: «Золотое руно птицеферм!» Красиво?
– Это, конечно, хорошо, – согласился Стендаль. – Но профессор уже начал выводить длинношерстных коров. И мы можем набрать другую шапку: «Золотое руно скотных дворов!»
– Издеваешься? В тот момент, когда наша газета может прославиться на всю область? Иди и без согласия профессора разводить длинношерстных кур не возвращайся. Если к шести не будет согласия, пеняй на себя.
Стендаль вздрогнул. В шесть у него было свидание с Эммой.
– Товарищ редактор! – взмолился он. – Профессор не согласится. Профессор меня не примет. Профессор занят.
– Ах, все отговорки! – сказал Малюжкин. – Все отговорки. А в номере должны быть новые данные о курах. Без сомнения.
Стендаль понял, что правдой здесь ничего не добьешься. Главное было – выиграть время.
– Профессор Минц, – сказал Стендаль, – попал под машину. Ничего страшного.
– Как ничего страшного? Гордость науки нашего города – под машиной, а ты считаешь, ничего страшного? Где он? В больнице?