Говорящие с...
Шрифт:
– Это ты все и устроила!
– торжествующе заявила Юля, тряхнув сильно отросшими кудрями.
– Тогда почему я тоже постарела?
– Не знаю, - Юля округлила глаза, наблюдая, как Петр Семенович яростно сдирает с запястья свои дорогие часы.
– Петя, ну ты-то!
– Вы ж не постарели?
– в один голос удивились кремовый и лимонный костюмы.
– А откуда мне знать, что будет через пять минут?!
– буркнул тот немного смущенно и резким толчком избавился от часов. После этого заявления и прочие начали расстегивать часы, очевидно, решив, что раз хозяин "Слободки" последовал совету Шталь, то и им стесняться нечего. При этом
– Кто-нибудь сможет дотянуться до тех двоих?
– она махнула на дремлющую парочку, погребенную под ворохом пепельных спутанных косм, которые медленно, но вполне заметно удлинялись.
– Или разбудите их, или заберите у них часы.
Официантка, в чьих возможностях было дотянуться до парочки, отодвинулась подальше и заявила, что в жизни не дотронется до их часов. Коли, взмокшие после долгого сражения с цепями, но кажущиеся удивительно невозмутимыми, переглянулись, после чего Коля-первый поднялся, подошел к диванчику и, страдальчески скривившись, начал шарить в волосяной копне. Копна вдруг всхрапнула, содрогнулась, и разбитый старческий голос сонно потребовал из самой ее середины:
– Еще два по сто пятьдесят и судачка!
Коля отдернул руку, потом, фыркнув, сунул ее обратно и вскоре с торжествующим видом вытащил серебристые мужские часы. Пошарил еще и извлек женские, густо усеянные стразами. Копна глубоко и печально вздохнула, после чего неожиданно мелодично исполнила:
Где ты, Люся, Люся, Люся?
Не дождуся я тебя!
Веселюся, Люся, Люся,
Хоть в кармане три рубля!
Прервав музицирование, ворох косм негромко захрапел. Коля-первый сдавленно хрюкнул и, переправив часы к стойке, вернулся на свое место. Кто-то засмеялся, но смех немедленно перекрыли кремовый и лимонный костюмы, которые окончательно рассмотрели себя в зеркальца и заревели в голос. Шталь, отыскав в груде своего барахла на полу маникюрные ножнички, вручила их Севе и жалобно попросила обрезать ей ногти, попутно громко сказав остальным:
– Можете начинать смотреть и в другие стороны! Никаких объяснений я вам дать не в состоянии!
– На ногах ты уж сама, - Сева хмыкнул, неловко орудуя ножничками.
– Эша, это не может быть кто-то из наших. Я никого не чувствовал. И я никого не чувствую.
– Значит, он приходил, когда мы были без сознания, а теперь наблюдает за нами через камеры, как поступает множество уважающих себя маньяков! Один из ваших, Гриша, сказал мне как-то, что некоторым из ваших слишком сильно нравится то, что они умеют. И они изменились. Попросту говоря, они спятили. Правда, и сам Гриша был не очень-то...
– Говорящий бы почувствовал меня!
– возразил Сева, изумленно разглядывая отрезанный ноготь длиной с хороший столовый нож.
– Даже спятивший Говорящий не стал бы меня сажать на цепь вместе с остальными, не задав хоть пары вопросов! К тому же, если он умеет говорить с часами... тогда ведь такого бы не было! Часы бы вели себя необычно... но это!.. Тогда ведь получается, что он говорит не с часами. Он говорит со временем. Я не верю, что бывают такие Говорящие! Время - это физическая величина, это...
– Я счастлива, что ты столь образован, мой ... хм-м... юный друг, но взгляни на это иначе. Разве события ускоряются?
Сева задумался настолько, что чуть не отрезал ей безымянный палец.
– Но как такое возможно?
– А вот это был глупый вопрос, - Эша сердито подула на палец.
– Я в механизмах ваших разговоров ничего не понимаю. Вы сами в них ничего не понимаете.
– В таком случае, это объясняет, почему все изменились по-разному. Вон тот, Артем, и стоматолог потеряли лет по пятнадцать, не меньше. А Юля, - он внимательно посмотрел на скрещенные ноги девушки, точно пытался по ним определить возраст, - ну от силы года три. Каждые часы имеют свой характер и свое мнение. А те, кто вообще не постарел... вероятно, с их часами ему не удалось договориться.
– Это не может быть твой цветочный Дима?
– Эша отняла у него ножницы и, усевшись на пол рядом с диваном, принялась за ногти на ногах.
– Он показался мне вполне нормальным. Нас же здесь держит явно больной, - Сева пожал плечами.
– Хотя... три года прошло.
– Кстати о прошедших годах, - Эша извлекла зеркальце и начала ворочать головой, изучая свое лицо в различных ракурсах. В подглазьях обнаружились тени, нос чуть заострился, а возле левого крыла носа она, к своему ужасу, нашла морщинку.
– На сколько я сейчас выгляжу? Только честно.
– Я прикован слишком близко от тебя, чтобы отвечать честно, - осторожно произнес Сева.
– Но твои параметры не изменились. Жаль, если б ты сильно похудела, то смогла бы снять цепь с ноги...
– Отвечай на вопрос!
– Лет на тридцать.
Шталь уронила зеркальце и, вцепившись себе в волосы, взвилась с пола, отчего ее цепь исполнила нечто, отдаленно напоминающее вступление к "Весенним голосам" Штрауса.
– На эффектные тридцать!
– жалобно поправился Сева, отодвигаясь подальше, куда цепь Эши не дотягивалась.
– Ну ты же сама спросила! А я?
– он подергал себя за отросшие пряди и провел пальцами по непривычной растительности на подбородке.
– Я на сколько выгляжу?
– Борода на восемнадцать, - Эша коротко глянула на спящую гостиницу на другом берегу Светлого, - а все остальное где-то на двадцать два-двадцать три. Нет, пожалуй, твердые двадцать три.
– Пять лет!
– вскипел Сева.
– И ни одного дня рождения!
– Нашел, о чем страдать!
– выдохнула Шталь вместе с дымом.
– Дни рождения... Как вот, интересно, мне теперь доказать нанимателю, что он мне должен зарплату за шесть лет?!
– Даже сейчас у тебя только деньги на уме!
– Сева принял осуждающий вид, потом ухмыльнулся.
– Слушай, если ты будешь продолжать курить с такой интенсивностью, они получат то самое задымление, которого так хотели. Думаешь, стоит им сказать о бедном Игоре, который...