Говнари навсегда
Шрифт:
Этим вечером Вера Семеновна, в традиционной манере, исполнила все русские народные песни, какие только удалось вспомнить. После чего в беспамятстве уснула.
Григория мучило похмелье. Ему не спалось. Из-за стены доносились громовые раскаты старушечьего голоса. Осознание того, что это он устроил бабушке праздник, вгоняло его в тоску. И примерно в три часа ночи Григорий твердо решил бросить пить. На него снизошел покой, и Гриша сладко уснул.
Вера Семеновна пришла в себя днем, с больной головой и в красном сарафане. Хотелось срать. Сидя на унитазе, она попыталась восстановить финальные события прошедшего вечера, но кроме смутных обрывков
Старушонки весело провели время за разговорами и хоровым пением. С тех пор водка у Веры Семеновны не заканчивалась. И буквально за несколько дней, среди женщин дома, вышедших из области эстетических характеристик, распространился слух о радушной Вере Семеновне и ее гостеприимном доме. А еще через месяц, Григорий, который уже устал от постоянных старушечьих дебошей за стеной, был удивлен наступившей вдруг тишиной.
Как оказалось, отчаявшиеся соседи вызвали милицию. Стражи порядка, прибывшие по месту назначения, и привыкшие ко всему, были поражены. Смердящая квартира, со сломанной мебелью и заляпанными обоями, буквально кишела пьянющими старухами всех мастей. Они не реагировали на требования представителей власти разойтись, а только грязно матерились и показывали свои удостоверения блокадниц.
Вызвали скорую. Старух скрутили и увезли. Больше их ни кто не видел. Микрорайон наконец-то вздохнул с облегчением.
Григорий толкнул дверь в квартиру Веры Семеновны и вошел в квартиру. На кухне, среди объедков и грязных тряпок, стояла непочатая бутылка водки. Некоторое время Гриша молча смотрел на нее, потом схватил, сильно размахнулся, но не разбил, в последний момент передумал. Он сунул ее в карман и вышел на улицу. Некоторое время Григорий задумчиво ходил по городу, потом решительно зашел в какой-то дом, поставил бутылку возле неизвестной квартиры и позвонил в дверь...
Депо
– Вот тебе, бля и яйца... - Подумал Степан. Его утомлённое чело
безжизненно упало на стол. Сквозь горькие слёзы обиды проступало
оранжевое пятно. Железнодорожная спецовка. Несколько секунд Степан
глядел на неё. Копил гнев. Настраивался.
- Ненавижу, блядь! Ненавижу!!! - Яростно взревел он.
Из-под окна шарахнулась болонка. Соседи за стеной привычно завозмущались. Но не громко. Степан бывал горяч во хмелю. Стало чуть полегче.
– Ладно, бля, спать, спать... - Устало пробормотал он и прилёг на софу.
– Один хуй не высплюсь...
– Уже успокоившись, подумал Степан и смежил пролетарские веки.
Когда тяжёлая рука будильника выдернула его из лабиринтов похмельных сновидений, слепая ярость сменилась неведомым доселе чувством. Степан не знал ему названия. Но жизненные перипетии стали вдруг похожи на разгаданный кроссворд. Возникли Мысли.
Он подошёл к зеркалу и хитро прищурился.
– Та-а-к, заебися, -абстрактно подумал Степан, сплюнул и пошёл на работу.
Депо находилось в десяти минутах ходьбы от степанова жилища. На грунтовой дороге то и дело возникали маленькие смерчики. Непищевые отходы по воле осеннего ветра закручивались в спирали. Степан умилился. Неожиданно его голова наполнилась содержанием. Это были стихи:
Ваши пальцы пахнут ладаном
А в ресницах спит печаль
Ничего теперь не надо нам
Никого теперь не жаль
И когда весенней вестницей
Вы пойдете в дальний край
Сам Господь по белой лестнице...
– Ты чё, Стёпа ебнулся? Чё ты мелешь?
– Обрубил этот поэтический поток голос Павла. Коллеги по депо. Он стоял рядом и с удивлением смотрел на Степана.
– С бодуна наверно, приходя от неожиданности в себя пробормотал тот,
– А я что, вслух? Да?
– Ну. А ты это, ещё раз можешь?
– Нет, бля, из головы вылетело, -на всякий случай соврал Степан, - пошли,
хули стоять, опоздаем.
И они затерялись у проходной. Среди толпы хмурых людей в оранжевых жилетах.
Седьмой Буратино
Старый Карло потел, но усердно продолжал работать рубанком. А так как всю свою жизнь он ни чего не делал, а только побирался, то получалось у него хуевато. Иногда, он с ненавистью вспоминал коварного Джузеппе, который и развел его на эту марцифаль.
Его сосед и собутыльник наплел, что всю жизнь Карло будет только бухать и развлекаться, если выстругает деревянного мальчишку. По задумке Джузеппе, это говорящее полено будет кривляться перед прохожими, а все заработанные гроши приносить Карло. Сейчас старый тунеядец пытался выстругать уже седьмого по счету Буратино.
Его первое, и самое любимое деревянное изделие так и не научилось говорить. Первенец лишь что-то мычал, и неуклюже ковылял по каморке. Он явно пытался сказать Карло нечто очень важное, но не мог. И очень часто, от безысходности, на его глазах выступали круглые как бусины, деревянные слезы.
Второй вообще не выходил из угла. Определить, жив он или нет, можно было по напряженному взгляду, который сопровождал Карло как запах перегара.
Остальные буратино тоже были уродцами, неразумными и увечными. Самый умный из них, шестой, мог невнятно произнести только несколько слов.
Когда наступала ночь, и Карло ложился спать, его березовые дети собирались в самом темном углу каморки. Карло боялся смотреть туда. Бывшие поленья жили своей, неведомой людям жизнью. Невнятное бормотание и скрип их конечностей мешали Карло заснуть. Но он терпел. Старик их жалел и боялся. Ведь именно его руки обрекли ни на что не способных деревянных детей на их жалкое существование. С течением времени Карло так привык к ночной возне, что когда в умат набухивался с Джузеппе, и не мог дойти до дома, то все равно просился домой, в свою каморку.