Готтленд
Шрифт:
— Взрывайте достойно. Ни в коем случае нельзя подрывать авторитет СССР, — приказывает ему секретарь райкома и перечисляет условия.
Запрещается закладывать взрывчатку в голову Сталина.
Ни у кого нет права в нее стрелять.
И вообще чтобы никаких выстрелов не было слышно.
Запрещается об этом говорить, фотографировать и снимать на камеру. Тот, кто это сделает, будет немедленно арестован.
Все предприятие, где работает инженер Кршижек, парализовано страхом.
Днем и ночью территория
Взрыв готовит лучший в стране пиротехник Иржи Пршигода. Он знает, что в случае ошибки на воздух взлетит полцентра.
Две недели он думает, не смыкая глаз, лишь изредка отключаясь на три минуты. Начинает готовить две тысячи сто зарядов.
Он хочет подорвать памятник с одного раза, но в дело вмешиваются военные, присланные на всякий случай правительством. Они требуют, чтобы взрыв происходил в три этапа, — боятся, что фрагменты будут летать над городом и могут пострадать люди. Военные ходят за ним по пятам, мешают сосредоточиться, страшно надоедают.
Сначала с Пршигодой случается истерический припадок — он начинает орать. Потом выпивает шесть стаканов сливовицы подряд — и нажимает кнопку прибора.
Когда все уже позади, он садится на траву и в голос плачет.
«Скорая» отвозит его в психиатрическую больницу.
Взрывы прошли безупречно. Уборка прилегающих территорий от железного лома и бетона длится год.
В прессе о ликвидации памятника нет ни единого упоминания.
Памятника Сталину в Праге попросту не было.
Часть II: спасительный компот
От Сталина остался одиннадцатиметровый постамент. Сегодня на нем стоит метроном. Большая красная стрелка качается от советской стороны к чехословацкой и обратно. Вокруг безумствуют скейтеры, а на бывшей лестнице кто-то при помощи белой масляной краски пытается связаться с другим человеком: katerinarybova@seznam.cz. Рядом кто-то другой приписал: НЕ ПОЛУЧИТСЯ.
Не всегда находятся спонсоры, оплачивающие электричество, и стрелка иногда останавливается.
— Смотрите, время опять остановилось! — говорят в таких случаях люди.
Для этого места не лучшая метафора, даже наоборот.
Время так ускорило свой бег, что, к примеру, смерть Отакара Швеца через десять лет после окончания Второй мировой войны сейчас кажется чем-то, произошедшим в эпоху клинописи.
Меня всегда раздражало, почему чехи не написали основательной истории создания и краха самого грандиозного в коммунистической Европе доказательства любви.
Оказывается, для этого нужно было бы стать археологом.
Когда в Центральном архиве Чешской Республики мне дали папку под названием «Памятник Сталину в Праге» и я увидел печати, свидетельствующие, что документы рассекретили
Десятки протоколов на тему памятника, многие с грифом «секретно». Но нет ничего о жертвах строительства, нет какой-либо конкретной информации о скульпторе, кроме того, что на него оказывают сильное давление. Ни единой строчки о его самоубийстве.
Если его нашли в мастерской, туда, конечно же, нагрянули агенты секретной службы. Наверняка они расспрашивали соседей, вынюхивали — должна же об этом остаться хоть одна запись. Они обязаны были составить протокол, при каких обстоятельствах обнаружено тело.
Я подаю запрос в архив бывшей службы безопасности — прошу отыскать дело Отакара Швеца. Жду с октября 2003-го до января 2004 года.
Мне отвечают, что не нашли ни одной бумажки с его фамилией.
Скульптор Ольбрам Зоубек утверждает, что Отакар Швец отравился газом также, как и его жена. (Вполне возможно, ведь у Зоубека много лет работал лепщиком покойный пан Юнек, верный помощник Швеца.)
Телевизионный режиссер-документалист Мартин Скиба считает, что Швец застрелился. (Тоже возможно — Скиба хорошо информирован, он ведь работает в жанре исторической документалистики.)
Историк искусств того времени Петр Виттлих говорит, что скульптор повесился. (И это тоже возможно, ведь профессор Виттлих написал — остающуюся единственной — монографию о Швеце вскоре после его смерти.)
— Где же он повесился?
— В своей мастерской, на чердаке замка «Корона» на Вацлавской площади.
Три дня я выясняю, имел ли Швец мастерскую в «Короне». Не имел. У него были две, но не в центре (впрочем, ни в одной из них не осталось от него никакого следа). Я сообщаю об этом профессору.
— Я только писал о нем, я же не знал его лично. Детей у него не было, и вы не найдете в Праге никого, кто его знал, — всех их уже давно нет в живых.
Однажды Швецу даже передвинули на восемь лет дату смерти. Сделал это Йозеф Шкворецкий. В его популярном романе «История тенор-саксофониста», описывающем историю Чехословакии и предназначенном для американского книжного рынка, сказано, что Швец не смог пережить взрыва своего памятника.
«Видя, как его реалистичный Голиаф кусочек за кусочком превращается в монстра, будто изваянного в мастерской Джакометти, он свел счеты с жизнью».
Либо автор поверил какой-нибудь сплетне, либо решил, что самоубийство до открытия памятника разочаровало бы зарубежных читателей. А если б дошло до экранизации романа, было бы куда эффектнее, если герой кончает с собой, увидев уничтожение дела своих рук.
Пиротехник Иржи Пршигода, хоть и выпил красного вина «Франковка», скуп на слова. Если бы я заранее не знал, что его отвезли в психушку, он сам наверняка бы об этом не упомянул.