Государь
Шрифт:
Несколько стрел попало в упряжных быков, и разъяренные животные рванулись внутрь крепости, мимо шарахнувшихся в стороны ромеев.
Теперь ворота можно было закрыть. Можно – но поздно.
Должно быть, командир привратной стражи тоже это понял. Закричал, засвистел, и выстроилась поперек дороги тройная линия щитоносцев.
Малую кровавую дань с них тут же взяли летевшие навесом хузарские стрелы, но строй устоял. И решительно принял в копья таранный удар конных русов.
Выстоять против разогнавшейся конной гриди пехота мятежников не могла, но сдержать сумела. Сплотившийся, колено к колену, строй русов
Латная ромейская конница – лучшая и в Азии, и в Европе. В броне с ног до головы, поножи, перчатки и наручи с металлическими бляхами, поверх панциря – плащ, заметно смягчающий рубящий удар, большой щит, войлочно-металлическая защита для лошадей… Также выучка, выездка… Словом, страшный противник. Если в открытом поле, да с разгону – две сотни катафрактов стоят тысячи других латников.
Сейчас разгона не получилось. Однако те, с кем столкнулись передовые гридни Богуславова воинства, были уже готовы к бою: оружны, доспешны. Успели.
Железко увязло в толстой воловьей коже, и Богуслав выпустил копье из рук. Однако и длинное копье катафракта его не задело. Чиркнуло по щиту, почти не отклонившись, и прободило доспех отставшего на корпус дружинника.
В следующий миг Богуслава и катафракта бросило друг на друга, сдавив ноги конскими боками. Ромею было легче – поножь помогла. Богуслав в азарте боли не ощутил. Рванул из ножен саблю, хлестнул наотмашь. Клинок легко снес край щита, плащ, но по панцирю лишь бессильно скрежетнул. Мгновение – и кони руса, ромея разошлись, Богуслав увидел стремительно увеличивающийся стальной наконечник, целящий прямо в глаз… Еле успел припасть к конской холке, прирываясь щитом… Очень правильно. Ромей тоже сместил удар вниз – древко прошло меж ушами Богуславова жеребца, но, подбитое железной щитной оковкой, вновь прыгнуло вверх, на пол-ладони выше Богуславова шлема. Зато сабля Серегеича свое нашла. Полоснула снизу, вдоль ноги ромея – и тут поножь уже не спасла.
…Удар меча с грохотом обрушился на щит, неприятно отдавшись в руке. Богуслав не успел увидеть ударившего. Толчея боя унесла его еще на два лошадиных корпуса вперед – на нового противника. Но сойтись они не успели. Ромей вдруг запрокинулся назад – черенок стрелы вырос в глазной прорези.
– Пер-рун! – взревел Богуслав и обрушил саблю на тыльник другого ромея. Вроде просек… Но результат увидеть не успел. Ромейское копье зацепило прикрывший левый бок щит. Деревянная основа хрустнула, щит вырвало (не выпустил бы – остался без руки), и тут же прилетел удар мечом. К счастью – касательный, не вскрывший панциря…
Богуслав ответить не смог. Но один из гридней принял ворога на копье, да так мощно, что и без разгона пробил и бронь, и поддоспешник…
Гридень выпустил увязшее копье, выхватил меч и послал коня меж двух ромейских, один из которых только что потерял всадника, а другой вдруг вскинулся на дыбы, лупанул копытом по ощерившейся морде гриднева жеребца… И получил в шею предназначенный Богуславу копейный тычок…
Эх,
Впрочем, и врагам было так же неудобно. Копье, главная сила катафрактов, без таранного разгона броню берет плохо.
Тут Богуславов жеребец окончательно увяз. Ни вперед, ни назад. Вокруг – злобные вражьи кони… Один – без седока, на двух других – побитые, до третьего – не дотянуться… Хотя…
Духарев вбросил саблю в ножны, вытянул из чехла лук, одновременно, шуйцей, сбрасывая крышку колчана…
Звонко щелкнула тетива – и ромей опрокинулся, получив с пяти шагов стрелу пониже подбородка.
Богуслав привстал на стременах, рванул тетиву за ухо – и еще один враг схлопотал граненый наконечник в кольчужную завесу шлема…
И тут же сам Богуслав схлопотал стрелу в грудь. Аккурат в зерцало. Доспех выдержал. На стременах Богуслав тоже устоял, но четвертый выстрел ушел в небо…
Впрочем, это было уже неважно. Гридь продавила пробку из неполной сотни (численность выяснилась позже) катафрактов и ворвалась в лагерь.
Богуслав вернул лук в налуч, вырвал у катафракта, поймавшего шеей стрелу, ромейский щит (больше и тяжелее привычного, но лучше, чем никакого), дунул в рог («За мной!»), выхватил саблю и послал коня по прямой меж палатками туда, где прошлой ночью пировал с вождями мятежников…
Чтобы опять нарваться на катафрактов. И на сей раз увязнуть окончательно.
Схватившиеся русы и ромеи опрокинули здоровенную палатку и дрались уже на ней. Рядом что-то горело, наполняя воздух дерущим горло чадом. Богуслав слышал, как что-то хрустело и трещало под копытами жеребца, но смотреть вниз было некогда. Он бился сразу на обе стороны, с двумя ромеями, один из которых орудовал короткой булавой, а второй норовил треснуть щитом, потому что иного оружия у мятежника уже не осталось. Но убил ромеев не Богуслав. Одному разрубил тыльник прорвавшийся к воеводе гридень, а второго, с булавой, отправила к праотцам прошившая кольчужную сетку и ударившая в горло стрела.
Богуслав оглянулся и увидел шагах в тридцати вскочившего ногами на седло хузарина, уже наложившего на тетиву новую стрелу…
Тут, едва ли не прямо из-под копыт Богуславова коня, взметнулось пламя – и воеводе понадобились все его силы, чтобы удержать жеребца в повиновении.
К счастью, огонь дальше не пошел – пожрал сваленную палатку и унялся. Зато испуганные пламенем лошади катафрактов раздались в стороны, и Богуславу удалось вырваться из тесноты.
Вперед, вперед! Сопровождаемый неполной сотней прорвавшихся гридней, воевода поскакал по просторной, сажени три в ширину, улице, больше не встречая организованного сопротивления, и вскоре оказался в самом сердце лагеря – перед здоровенным шатром, где прошлой ночью его угощали предводители мятежников.
Здесь было жарко. Было, потому что сейчас на поле боя остались только трупы. Ромеев и нурманов. Нурманы, впрочем, наличествовали и в живом виде. Бойцы Сигурда занимались любимым делом – грабежом.
Богуслав заступил конем дорогу одному из скандинавов, и тот охотно сообщил, что тысячи две ромеев прорвались через заслон и ушли через восточные ворота.
– А что делать? – философски завершил нурман. – Их много, а мы – одни.
И начал стаскивать панцирь с мертвого катафракта.
<