Гости с Уазы
Шрифт:
В этот день уазцы посетили многих. Они не щадили себя и появлялись в домах у отдельных лиц, в общественных местах, на улицах, в парках.
Долго ли они пробыли у моего отца? Нет, по-видимому, не очень-то долго. Но тем не менее, отец успел с ними поспорить. Держался он, как потом рассказывала мне мать, с чувством собственного достоинства. Нет, он был не из тех, кто без боли сердца мог признаться самому себе, что уазцы обогнали нас, землян, на много тысячелетий. И, признав это (было бы странно, если бы он этого не признал), он тем не менее и виду не показал, что мы в чем-то от них отстали… Когда я спросил отца о том, какое впечатление на него произвели
– Как тебе сказать? Сердечны, добры, обаятельны. И все-таки чего-то в них не хватает.
– Чего? – спросил я.
– Пожалуй, простоты. Слишком они театральны в этих своих играющих всеми цветовыми оттенками одеждах. Немножко модники и актеры. Не скажу, что мне целиком понравился их спектакль.
– Спектакль?
– Не придирайся к словам. Я хотел сказать, что они слишком декоративно выглядят. Представь, намеком я дал им это понять. Они прочли мне целую лекцию по истории костюма. Находят, что мы одеваемся слишком прозаично и обыденно. Мы поспорили, хотя о вкусах и не спорят. Ну а какое впечатление они произвели на тебя?
– Самое лучшее.
Отец промолчал. Может быть, в нем в эту минуту боролись два начала: чувство удивления перед уазцами и сильный, самолюбивый характер, не желающий склонить голову даже перед необыкновенным.
Нет, отец со своей сдержанностью оказался на этот раз в одиночестве. На всех, не исключая насмешливого Евгения Сироткина, уазцы произвели сильное впечатление. Все полюбили их, оценив их сердечность и обаяние. Всех тронул искренний интерес гостей к нашей жизни, к жизни каждого, с кем они встречались. Они побывали в детских садах и в домах престарелых, на стройках и даже на дне Тихого океана, в глубинах Земли, в шахтах, со всеми успев подружиться.
Побывали они и у Кумби. Старичок, мило улыбаясь, рассказал мне об этом визите, сравнивая свое впечатление об уазцах с тем чувством, которое он впервые познал, научившись мечтать.
– Мне казалось, что все это снится, – сказал Кумби. – До того это было сказочно и прекрасно. Они читали стихи…
– Стихи? – удивился я. – От вас первого слышу. И хорошие стихи?
– Необыкновенно музыкальные. Сначала на своем языке. Потом в переводе.
– И вы, конечно, запомнили? Прочтите.
– Нет, не запомнил. Теперь же у меня память, как у всех. Я не запомнил слов, но как сейчас вижу картину, изображенную в стихах. Уаза. Море. Берег. И облака. Не наши, земные, – уазские облака. Но какими словами было сказано об этих облаках. Какими словами!
34
Прошел год. За это время космолет «Баргузин» с уазскими гостями стал ближе на много миллионов километров к Солнцу, к Земле, к каждому из нас. И все же он еще был далеко, все еще за пределами Солнечной системы. Расстояние не мешало постоянному общению уазцев с землянами. И произошло нечто странное и неожиданное: многие люди привыкли к уазцам, и теперь им удивлялись уже не все. Нашлись люди, которые повторяли те же слова, что сказал мой отец:
– Сердечны, добры, обаятельны. И все-таки чего-то им не хватает.
Слыша эту стереотипную фразу, я сердился.
– Чего не хватает? – спрашивал я.
Они отвечали почти так же, как ответил на этот вопрос мой отец:
– Чего-то не хватает. Возможно, обыденности. Слишком красочно и ярко. Феерия!
К уазцам привыкли многие, хотя можно ли привыкнуть к чуду? И тот, кто привык, уже не удивлялся ни их знанию, ни их памяти, ни их уму, ни их проникновенному чувству. И однажды мой отец сказал не то шутя, не то всерьез, что им, уазцам, может быть,
Уазцы появлялись среди нас часто. Впрочем, если быть точным, то нужно сказать, что появлялись не они сами, а только их изображения. Многие думали сначала, что это нечто вроде усовершенствованного телевидения. Но это было не совсем так. Ведь и наши изображения одновременно появлялись там, где пребывали наши гости.
Каким же образом осуществлялись эти встречи? Я не мог понять оптический принцип этого явления, его физическую и математическую сущность. Один из уазцев, самый юный, чье имя состояло из одних гласных (и звучало приблизительно так: Иаэо), пытался объяснить мне этот принцип, проявив много терпения и затратив немало труда. Но мои математические знания и навыки мышления не давали мне возможности понять слишком сложное и противоречивое существо уазского открытия. Я находился примерно в таком же незавидном положении, в каком очутился бы современник Гомера, которому терпеливый и деликатный Эйнштейн стал бы объяснять сущность теории относительности. Вообще, я вел себя недостойно, как школьник, и очень обрадовался, когда Иаэо, закончив свои объяснения, начал разговор о более доступных вещах. Он спросил меня, как я провожу время после работы, занимаюсь ли спортом.
Я ответил ему, что да, занимаюсь и в свою очередь спросил его:
– Мы, наверно, ровесники?
– Едва ли. Вам сколько лет?
– Двадцать один год.
– Сколько? – переспросил юный уазец.
– Двадцать один. А вам?
– Двести двадцать два.
– Сколько?
– Двести двадцать два.
– Значит, вы старше меня на двести один год?
– Да. Но ведь и уазская цивилизация намного старше человеческой. Значит, по сравнению с вами я совсем старик.
– А я думал, мы ровесники.
– Представьте себе, я этого не думал.
– Но как вам удалось так хорошо сохраниться?
Я покраснел, почувствовав всю бестактность своего вопроса. Но Иаэо нисколько не обиделся на мой вопрос и ответил:
– Я обязан этому клеткам и молекулам. Они слишком хорошо «запомнили» себя и ни разу не ошиблись, повторяясь во времени. Говоря проще, мы нашли средство предохранить наследственно-информационный аппарат от порчи. Только и всего.
Я снова взглянул на Иаэо, на его юное лицо, улыбающееся мне. Двести лет! Он современник Лапласа, знаменитого Ламарка, сверстник Пушкина. Пока он набирался сил, пока учился, здесь, на Земле, сменилось несколько исторических эпох. Как он мог остаться юношей и сохранить всю свежесть видения мира, имея такой огромный личный и исторический опыт? Я смотрел на него с таким же изумлением, как если бы передо мной стоял сам Ламарк, каким-то чудом преодолевший время.
– И вы, Иаэо, помните все, что с вами случилось за двести с лишком лет?
– Все ли? Нет, разумеется, не все, но самое важное помню. Особенно детство. Оно длилось, по вашим земным масштабам, довольно долго. Мне не приходится жалеть об этом. Детство… Прекрасная пора, когда ребенку открывает свои тайны мир, когда играют все краски. Впрочем, и юность тоже прекрасна. Что касается зрелости, о ней мне судить еще рано. Я еще не достиг ее. О зрелости вам могут рассказать много интересного мои спутники и друзья.