Гость из ночи
Шрифт:
Ремунда смеется.
Старшина. А он отвечает мне на это: «Жизнь, говорит, товарищ старшина, когда не знаешь, что завтра будет. По плану — никакая это не жизнь». Для них счастье не знать, что будет завтра. Так им больше нравится. С риском.
Ремунда. А кто знает, что будет завтра, если сам король не знает? Ты-то знаешь?
Старшина. Знаю. Завтра воскресенье, 24 апреля 1960 года. Поспать можно подольше, поесть побольше, после обеда погулять с ребятишками, а вечером кино «Мы — вундеркинды». Билеты уже вот тут… (Хлопает себя по карману.)
Ремунда.
Старшина (не совсем понял).Я… собственно, да… А чем это плохо?
Ремунда. Хорошо! Продолжай в том же духе. Только не очень носись на своем мотоцикле, не нарушай движения… Я ведь видел. Потом хлопот с тобой не оберешься. А что отец, навещаешь его?
Старшина. Само собой. В воскресенье, по утрам. А вот вы совсем его забыли…
Ремунда. Меня сейчас, мальчик, никуда не тянет, особенно в гости. Натащат тебе пирогов, съесть надо и еще спасибо сказать… Вот к нему только и хожу, к Калоусу.
Старшина. Насчет пивка?
Ремунда. Нет, насчет души. Чтоб душа у него не скисла. А, Калоус?
Старшина (Калоусу).На, держи золотую крону за свой напиток. И не забудь, Калоус, к маю прибраться. Чтоб красиво было. Привет! (Уходит.)
Ремунда. Видал? Счастливый человек! Высосал кружку лимонаду, и душа полна! А ведь ты, Калоус, ты тоже счастливый. Завтра открываешь в девять, обед в двенадцать, на обед гуляш, разве нет? Пиво заготовлено, сосиски тоже, план выполняется. Пенсия приходит аккуратно, мамочка довольна, с милицией в ладах.
Калоус. Хватит, старик, надоело.
Ремунда (замечает афишу на стене и, явно утрируя, читает по слогам).«Мы — вун-дер-кин-ды».
Калоус. Лучше о себе подумай. О других хлопочет, а сам только и ждет, чтобы рюмку поднесли.
Ремунда молча встает, кладет деньги на стойку, долгим взглядом смотрит на Калоуса — дескать, такого обращения с собой он не потерпит — и без слов направляется к дверям. Калоус удерживает его.
Калоус. Не сходи с ума, старик.
Ремунда. Пусти…
Калоус. Брось ты… и без тебя тошно.
Ремунда. Только тебе, да?
Калоус. Ну, ладно, не сердись!
Ремунда неуверенно возвращается.
Калоус. Сядь!
Ремунда не садится.
Калоус (усаживает его бережно, почти нежно).Дедка, старый ты мой, лысый…
Ремунда. Это звучит неплохо!
Калоус. По-твоему, выходит, я самый счастливый в районе? И всю жизнь мечтал с салфеткой бегать? (Протягивает обе ладони.)Гляди, видишь? Трясутся. (После паузы.)Сказать, кем я хотел быть? Зубным техником. Сказать, почему? Когда я повидал, сколько зубов повыбивали… там, знаешь… тогда я сказал себе: «Эмиль, если ты отсюда выберешься, стань зубным техником. И дела тебе хватит до самой смерти». Не взяли меня — руки трясутся.
Ремунда. Мало ли кто чего хочет!
Калоус. А может, лучше тому, кто ничего не хочет? Может, так, старик? Верно? Вот когда в мае здесь все цветет, и летают пчелы, и влюбленные
Ремунда (вздохнув).Ну и дыши себе. А девушки у тебя все нет?
Калоус. Слушай, старик, сколько можно об этом? (Слышен шум подъезжающей машины.)Ну что бы я стал с ней здесь делать? (Калоус прислушивается к звукам на улице.)Кажется, машина?
Ремунда. Автобус? Вряд ли. (Смотрит на часы.)Для автобуса рановато.
Калоус выходит. Ремунда берет бутылку, из которой наливал Калоус, вынимает пробку, нюхает и, поколебавшись, отставляет в сторону. С улицы доносятся голоса Калоуса и Гупперта. Входит Калоус, он озабочен. Ремунда смотрит на него вопросительно.
Калоус. «Мерседес» пятьдесят девятого года.
Ремунда. Дипломатический?
Калоус. Нет, с заграничным номером.
Ремунда. Что-нибудь с машиной?
Калоус. Наверно. Он там возится с мотором, просит вызвать автомеханика.
Ремунда. Будет на пиво?
Калоус. Я не от всех беру.
Ремунда. Откуда он?
Калоус (заслышав шаги, прикладывает палец к губам, шепотом).От Аденауэра.
Входит человек с клетчатой сумкой. Лет пятидесяти, с проседью, в дорогом костюме. Старается быть незаметным, здоровается несколько смущенно, хочет казаться добродушным. Прежде чем остановиться у стойки, обходит весь ресторанчик, словно знакомясь с помещением. Приглядевшись, можно обнаружить в нем смесь любопытства, снисходительности и даже сентиментальности. Говорит на литературном чешском языке, но произношение сразу выдает немца, к тому же давно не говорившего по-чешски. Устало присаживается к стойке, берет пустую винную рюмку, рассматривает ее на свет — возможно, из педантизма, а возможно, потому, что он специалист по стеклу. Ремунда отходит к своему столику с видом человека, которого ничем не удивишь.
Гупперт. Пильзеньского, пожалуйста…
Калоус. Кружечку?
Гупперт. Нет, побольше.
Калоус (с минуту смотрит на него, потом откупоривает бутылку).Прошу.
Гупперт (осматривается, пьет).Это ваше?
Калоус. Вы о чем?
Гупперт. Ну, это… это заведение ваше?
Калоус. К сожалению, нет.
Гупперт. К сожалению!
Калоус. К сожалению — это так говорится.
Гупперт. А как — выгодно?
Калоус. Мне?
Гупперт. Нет, этому… хм, государству?
Калоус. Это заведение коммунальное.
Гупперт. Вы хотели сказать коммунистическое?
Калоус. Я хотел сказать коммунальное.
Ремунда (подсаживается к стойке).Стакан содовой, пожалуйста.
Гупперт (заметил репродуктор, разглядывает его с явным оживлением, включает, какое-то мгновение слушает: раздаются звуки бетховенской сонаты «Аппассионата». На лице Гупперта разочарование, словно его подвели, он ожидал массовых песен. Постучал по репродуктору).Это — амеба, одноклеточное, а?