Госпиталь
Шрифт:
– Так, так, – односложно выговорил полковник, равнодушно разглядывая Митрича. – Красный воин, значит. Твой место тюрьма, почему не ушел с конвой?
– Он безногий, господин полковник, – угодливо пояснил Фролов, – снарядом оторвало обе ноги.
– Ол-райт, – икнул полковник.
А Митрич лежал, не двигаясь, глядя на них широко раскрытыми глазами. В этих глазах
– Почему молчишь? – крикнул полковник, – Язык отрезали, что ли? Кто, коммунист?
Митрич поднял голову. – Нет.
– Врешь, – полковник поднял над ним тяжелый волосатый кулак.
– Большевик.
Полковник опустил руку. Он глядел на этого безногого человека даже с некоторым удивлением, а Фролов торопливо подошел к постели Панкратова и смерил его презрительным взглядом.
– Ну, как? – показывая желтые зубы, спросил он. – Как твоя революция, победила?
И Митрич молча выдержал его взгляд, спокойно перенес ядовитую усмешку.
– Еще победит, – не повышая голоса, сказал он, – рано торжествуешь. Калеку застрелить ты, известное дело, можешь, на это ты обучен. А победу вот празднуешь рано. Придется еще с нашей русской земли удирать твоим иностранным благодетелям, Будет и на нашей улице праздник, я до него не доживу, так дети доживут. – Митрич локтями уперся в подушку и прикусил нижнюю губу. – Жалко только, тебя расстреливать не придется.
Фролов подавился громким визгливым смехом.
– Конечно, не придется, – согласился он. – Раз революция ваша будет задушена, то на помещика Фролова никто руки не поднимет.
– Не потому, – хмуро перебил Митрич. Штабс-капитан пожал худыми плечами, и усмешка сбежала с его лица:
– Так почему же?
И тогда Митрич усмехнулся широкой презрительной улыбкой.
– Сам сдохнешь, сволочь, – спокойно сказал он. – Пулю на тебя портить не станут наши.
Фролов ошеломленно отступил. Его лицо на секунду стало бледным. Но вот красные пятна снова блеснули на впалых чахоточных щеках. Большой кадык подскочил сначала вверх, потом вниз и остановился, как у человека, которому не хватило воздуха.
– Ты…
Руки его конвульсивно вздрагивали, стараясь найти какой-то нужный предмет. Фролов торопливо повернулся направо и протянул длинные тонкие ладони.
– Господин полковник, дайте мне, пожалуйста, во имя нашего общего дела, дайте… – забормотал он, и пальцы потянулись к ремешку, на котором висел у полковника кольт. Полковник в это время спокойно закуривал сигару, с любопытством следя за разговором.
– Зачем? – выпуская широкую струю дыма, сказал он Фролову. – Вы хотите пошутить с этим безногим большевик? Не возражаю.
Фролов расстегнул кобуру и нащупал холодную рукоять. Дрожащими руками он взвел курок и начал целиться. Он видел перед собой открытое лицо Митрича, его широкие серые глаза. Он хотел, чтобы хотя бы на мгновение в них мелькнул испуг или просьба о пощаде, но на него глядели все такие же спокойные глаза. Штабс-капитан увидел серые зрачки, наполненные гневом.
– Стреляй, сволочь, – закричал Митрич. – Стреляй в Панкратовых. Нас, Панкратовых, все равно не убьешь, нас, Панкратовых, много! – И неожиданно Митрич вспомнил лицо человека с большим открытым лбом и прищуренными глазами, человека, которого знал каждый боец, каждый крестьянин и рабочий.
– Да здравствует Ленин! – крикнул он.
Фролов торопливо нажал курок. Он видел, как покачнулось вправо лицо Панкратова, и выстрелил снова. Но Панкратов зашевелился, и тогда Фролов третий раз спустил курок. Тяжелое тело Митрича повернулось на бок и глухо упало с кровати на холодный немытый пол. Фролов сделал шаг вперед и остановился с опущенным вниз кольтом над убитым Митричем. Ему показалось, что и мертвый Митрич неожиданно раскроет глаза, с твердым укором посмотрит на него и снова начнет говорить, шевеля губами, спокойно и медленно нанизывая одно слово на другое, задавая вопросы, на которые он, Фролов, опять не найдет ответа.
Фролов молча попятился.
Ему стало страшно.