Горячий ручей

Гор Геннадий Самойлович

Я вышел на крыльцо. У крыльца никого не было. И только трава, растоптанная копытами лошадей, трава под нашим окном, напоминала, что они только что были здесь.

– Мама!
– позвал я.
– Мама!

Мать не откликнулась.

Я подошел к бане и распахнул дверь. Мать моя сидела в сосновой бочке.

– Мама! Да мама же!
– крикнул я.

Она не ответила.

Она

смотрела на меня неподвижными глазами. Рот ее был открыт. И вода из желоба журча падала на нее.

– Мама!

Но мама была холодная в горячей воде, чужая, словно то была не мать, а другая, незнакомая женщина.

Я выбежал из бани. В поселке было тихо. И только олень ходил и щипал мох, побрякивая колокольчиком.

Я шел в домик к китайцам. Китайцев не оказалось дома. Я нашел их возле реки, где они промывали золото. Они лежали рядом тихие, как моя мать там, в сосновой бочке, как отец в доме на полу. Я искал Микулу, Микулы не было.

Я был один в поселке. Кроме меня и оленя, не было никого. Я подошел к оленю. Он был теплый, и от него пахло соснами, пахло мхом, пахло рекой.

– Где Микула?
– спросил я оленя.

И олень посмотрел на меня, словно понял меня и хотел ответить мне на своем оленьем языке.

На тропинке, которая вилась от бани к дому, я увидел свою свистульку. Ту самую свистульку, которую я нес, чтобы показать. Я не поднял свистульки. Теперь она была мне не нужна.

Я стоял на тропинке, протоптанной моей матерью. Моя мать ходила по этой тропинке за дровами и за водой. Моя мать была недалеко от меня. Дверь в баню была открыта.

Солнце исчезло за горой. Возле нашего дома стало темно. Черно стало в лесу. Окна нашего дома стали темными. В открытой двери бани что-то белело. Может быть, это была моя мать.

Ручей журчал в темноте. Он журчал ласково. Я сел возле него на теплую траву, боясь дома и бани. Мне было холодно и, чтобы согреться, я опускал концы пальцев в горячий ручей, чувствуя его тепло. Ручей был возле меня, и где-то в темноте позванивал колокольчиком олень. Олень ходил невидимый, я слышал его шаги, и мне хотелось крикнуть ему, позвать, но я боялся своего

голоса.

Утром из лесу вышел Микула. Слепой шел с вытянутой рукой, трогая деревья. Я боялся испугать его криком и ждал, когда он подойдет ближе.

– Микула, - прошептал я.

Он услышал мой шепот и остановился у ручья.

– Это ты?
– сказал Микула.
– Живой, значит. Я искал тебя в лесу. Эти, которые были вчера, проезжали мимо меня. Я думал, они меня убьют, но они меня не тронули. Один мне сказал: "Ты и так, как в могиле, старик. Темно тебе. Живи, бог с тобой". При мне они подъехали к дому. Отец твой вышел к ним. Они ему говорят: "Сказки любишь, мы тебе сейчас расскажем. А пока золотишко тащи. Мы едем в Японию. Нам оно там понадобится, а тебе оно теперь не нужно. Теперь тебе, брат, ничего не нужно, ни жены, ни сына". Отец твой спрашивает их: "Кто вы?" А они смеются: "Тебе не все ли равно? На том свете тебя не спросят, кто тебя туда отправил - семеновцы или каппелевцы". Я надеялся, что они меня убьют. А они мне говорят: "Не хотим марать руки об старика. Все равно подохнешь. Безглазый ты". Вот так-то, сынок.

Мы сидели верхом на олене - Микула и я. Олень шел, покачиваясь, возле черной горы. Гора была крутая, обгорелая. Пожар здесь пробежал недавно и изменил местность. Слепой Микула трогал деревья и камни и не узнавал. Он смотрел на мир моими глазами и спрашивал меня, что я вижу. Но я не видел ничего, кроме черных обгоревших деревьев и пепла на том месте, где недавно еще росла веселая трава.

Микула вез меня в страну озер, в большие пихтовые леса. Страна эта была за горой. Там было много ручьев, в больших пихтовых лесах возле горы. Там было много озер. В больших пихтовых лесах возле озер жили его друзья. Микула вез меня к своим друзьям. Там было другое небо, в больших пихтовых лесах. Небо, светлое, как озеро, небо, полное птиц.

Микула вез меня на своем олене и тихо рассказывал мне про пихтовые леса. Но я не верил ему и думал о человеке с большим ласковым ртом.