Горячее сердце. Повести
Шрифт:
Филипп ждал, хотя понимал, что ждать нельзя. Что с толпой, если хлынет она, ему не сладить. Но не бежать же ему, не оставлять же магазею. Он прислонился плотнее к стене, крикнул:
— Под буржуйскую дудку поете?!
Подслеповатый Фрол попятился в толпу, но Сунцов обнял его, опять вывел вперед.
— Да как я. Да что вы, мужики, — разводил руками Фрол.
— Ты старик. Иди, иди. Надо их поучить, комиссаров-то. Пущай хлебушко наш трудовой зазря не изводят. Не засмеет он в тебя стрелить, Фролушко, не
— Эй, мужики, не верьте этой лисе. Обведет вас вокруг пальца. На какое дело он вас толкает-то. Хлеб, который для голодного Питера, хочет пустить в грабеж, — выкрикнул Филипп, но от обломка кирпича, ударившего в лицо, захлебнулся кровью. — Ох, сволочи!
Унимая одной рукой кровь, он теперь следил за толпой, готовый выстрелить в того, кто еще попробует метнуть камень.
Вдруг откуда-то сбоку вырвался из толпы Митрий Шиляев и стал рядом с Филиппом.
— Эй, одумайтесь, мужики! Одумайтесь! Себя не жалко, про семью подумайте. Что вы делаете-то, — закричал он.
— Иди, иди, Фролушко, — мухой зудел Сунцов, и Ямшанов, видимо, решился. Сдернул заячью шапку, бросил о земь, перекрестился и, по-слепецки вытянув руки, пошел на Филиппа.
— Господи, баслови, — бормотал Ямшанов.
— Иди, иди, — напевал вслед Афоня. И толпа медленно двинулась за стариком. Сомкнется она, и от самосуда не спасешься ничем.
Вдруг увидел Филипп: пылит на дороге обоз. «Продотряд едет», — вспыхнула радостная догадка.
— Эгей, сюда! Сюда, — закричал он, и толпа в страхе отхлынула от магазеи. Филипп кинулся к обозу.
— Продотряд?
— Продотряд, — как-то кисло ответил кривой мужик, ехавший на первой подводе. — Вона старшой наш.
Возницы расступились перед остроглазым в грязнобелой папахе парнем.
— Я вроде бы заправляю. А что?
— Документы есть на хлеб? — спросил Спартак и для достоверности протянул свой мандат.
Вдруг протолкался к остроглазому Афоня Сунцов.
— Его арестовать, — сказал Филипп.
— Попутал вас, попутал вас со своими, жданой, — с лаской сказал Афоня, и Филипп все понял, рванулся в сторону.
Митрий тоже в этот момент понял, что надо бежать изо всех сил, скрыться, иначе будет конец: из-под мешков доставали обозники обрезы, драгунки. Какой продотряд! Это была банда спекулянтов. Кто-то зазвал ее сюда. Но Митрий не побежал, а тревожно крикнул Спартаку:
— Берегись, Филипп, — и вовремя крикнул. Спартак еле успел отскочить, кривой занес над ним кол. «Велледок» выпал из руки. Трое завернули Филиппу назад руки, и он полетел на землю, Филипп мгновенно поднялся и в слепой ярости кинулся на того, в белой папахе, но тут же отлетел от удара сапогом в грудь.
— Чего вы делаете, ироды? — закричал Митрий на плачущей бабьей ноте. Филипп поднялся грязный, тяжело дыша. Нащупал руками невидимую лежалую
— Чего вы делаете, ироды?! — крикнул Митрий. — Человека так бить, — но сам свалился на землю. Кто-то ударил, а потом ожег его бичом.
Навалившись, обозники скрутили Филиппу руки. Упирающегося, окровавленного повели к древней корявой березе, стоявшей на крутизне. Туда же подтащили Митрия.
Кривой лязгнул затвором и поднял винтовку. В глаза Филиппу завороженно взглянул ее черный зрачок.
«Все, Филя, отходил по земле», — горько, растерянно подумал Спартак.
— А ну, повернись задом, — крикнул кривой, и Филиппа повернули.
Теперь он стоял, чувствуя всем телом тот завораживающий зрачок, нацеленный ему под левую лопатку. Перед глазами было старое-старое дерево с изрытой морщинами корой. Вот сейчас грянет... Филиппа охватила злость. Не было уже той сковывающей жути. Одна злость. Он круто повернулся лицом к обозникам, сплюнул кровью через разбитые губы.
— В кого стрелять хочете? — крикнул он. — В солдат стрелять хочете, которые на фронте одних с вами вшей кормили.
— Повернись! — рявкнул кривой.
Но Филипп теперь не думал поворачиваться. Кривой хотел расстрелять Филиппа с удобством, как мишень в тире. Не выйдет. Пусть он им запомнится таким, пусть знают, что Филя Солодянкин, по-партийному Спартак, не трусил, спасения не просил и незадешево отдал свою жизнь.
Кривой, спотыкаясь о корни, подбежал к нему.
— Повернись, холера, я тя...
Филипп затаенно ждал этого, он неожиданно наклонился и боднул кривого в живот. Это был коронный прием Фили Солодянкина, когда его враждебно встречала босоногая Пупыревка. Кривой с изумленным лицом, хватая по-голавлиному воздух открытым ртом, плюхнулся на землю.
— Получай, кто еще хочет? — повеселев, выкрикнул Филипп.
К нему бросились сразу несколько человек. Эх, если бы он не был связан. Но он ухитрился все-таки одного боднуть в бок, прежде чем жесткие тупые кулаки начали молотить его куда попадя. Они били широко, наотмашь, без всяких правил.
— Сволочи, сволочи, — хрипел, задыхаясь, Спартак.
После этого пахнущие потом, ременной кожей и самосадом мужики держали Филиппа, пока кривой отстегивал краги, снимал ботинки. Единственный голубой глаз заядло светился. Кривой, наверное, уже соображал, что сошьет из Филипповых краг, — для дочери башмаки или для сына.
С Митрия сорвали сапоги, но он словно не заметил этого. Отсюда, от березы, которая всю жизнь веселила его, будто зеленые дымы, видны были тепляшинские черемухи. Митрий жадно смотрел, ища свою черемуху, словно мог с ней попрощаться.