Горячее селение Амбинанитело
Шрифт:
У подпоручика созрело решение. Он пронзает Богдана властным взглядом и, точно своему солдату, приказывает:
— Я вас беру с собою в лес! Вы будете моим разведчиком.
Я хочу выручить Богдана.
— Снова, — хватаю увлекшегося офицера за плечо, — снова возвращаемся к бурным волнам политики! Что же касается Кречмера, то, с вашего разрешения, он пока находится в моем подчинении. И умоляю вас, поручик, не делайте из хорошего зоолога гончей собаки.
Наливаю в его стакан рому.
— Под курочку, которой нас угощает Марово,
Офицер выпил, забыв на время Богдана. Но неудача, которую он потерпел, наполняет его злобной горечью. Он просит еще один стакан рому, сам себе наливает и сразу выпивает.
Наступило молчание. Я ищу подходящую тему, чтобы перевести разговор на безопасный путь.
И вдруг ни с того ни с сего подпоручик закипает гневом. Лицо его безобразно искажается, глаза мечут молнии.
— Сволочи!!! — громко рычит он и шумно выпускает воздух из гортани.
По его глазам, обращенным в сторону двора, догадываюсь, что это относится к жителям деревни. Им овладело бешенство. Он не стал есть, резко отодвинул от себя тарелку.
— Сволочи!!! — шипит снова сквозь стиснутые зубы.
— Скажите, поручик, почему вы так сердиты на них? Ведь это вы убили у них человека, а не они у вас.
Говорю спокойно, желая продолжить беседу по-деловому. Но мое спокойствие оказывает обратное действие. Еще больше рассердившись, он презрительно кидает:
— Да что с вами говорить?! Что вы о них знаете, вы, писаки и естественники?.. Какие это коварные змеи!.. Какие подлые бестии!.. Лживые, хитрые, злые!
Он захлебывается. На лице написано омерзение. Чувствую, что он перегнул палку. С трудом удерживаюсь, чтобы не потерять терпения. Молодой колониальный офицер, возомнивший себя божеством, способен на все.
— Их нужно истребить, всех до единого! Уничтожить весь этот навоз!
— А разве теперь это так легко сделать? — выпалил Богдан.
Бросаю на него предостерегающие взгляды: не надо, мол, впутываться, но сам не выдерживаю и говорю с иронической серьезностью:
— Вы говорите, поручик, что их нужно уничтожить? Но кто же тогда будет работать на ваших плантациях?
— Наберем людей в Индо-Китае, не беспокойтесь! — фыркает он.
— А в Индо-Китае вас любят? И так уж торопятся сюда?
Он не слушает. Его ничего не интересует. Он не владеет собой. Непреклонное сопротивление деревни доводит его до исступления. Им овладело только одно желание.
— Сжечь гнездо бунтовщиков, уничтожить деревню дотла! — Его душит злоба. — Расстрелять всех до единого, никого не пощадить!
— Поручик, ешьте, пожалуйста! — говорю кротко.
Он не обращает внимания на мои слова.
— Подлые, скрытные гадины! Никому из туземцев нельзя доверять, все предатели!..
— Преувеличиваете, — бормочет Богдан.
— А вы думаете, — язвительно говорит офицер, показывая пальцем на Раяону и Рамасо, сидевших у стены, — вы думаете, им можно доверять?
Настало время
— Господин поручик!! — крикнул я резким голосом.
Я демонстративно отложил в сторону нож и вилку и выпрямился. Богдан делает то же самое. Наступает напряженная тишина. Смотрим на него твердо и решительно.
Он приходит в себя. Возбужденное лицо успокаивается. Офицер буркнул под нос что-то вроде «извините» и потянулся к тарелке. Одновременно протянул руку за бутылкой с ромом, глазами спрашивая разрешения.
Я отрицательно покачал головой и, пытаясь учтиво улыбнуться, говорю:
— Если можно, прошу вас, не пейте больше. Сейчас подадут кофе…
Гость послушался, убрал руку. Успокоился.
Обед продолжается.
КАПРАЛ АЛИ ИЗВИВАЕТСЯ ОТ БОЛИ
Обед похож на игру с динамитом. Каждая секунда грозит взрывом. Сидим за столом, как на угольях, с нетерпением ждем конца трапезы.
Пока все идет довольно гладко. В веселом настроении принимаемся за кофе.
Солдаты в это время варят рис во дворе старосты. Ничего не ели только мальгаши, согнанные во двор. Оттуда доносится негромкий говор.
И вдруг во дворе, вернее в хижине старосты, раздался пронзительный крик; мы оборвали разговор на полуслове и сорвались с места. Потрясенные прислушиваемся. Раздаются новые нечеловеческие вопли. Мы вопросительно смотрим друг на друга.
Крики, сначала прерывистые, переходят в протяжный вой и хрип.
Офицер вскакивает с места как ошпаренный.
— Да это же Али!
— Капрал Али? — спрашиваю, подозревая самое худшее.
— Он!
Мои гости в таком же ужасе, как и я: звуки, которые доносятся со двора, дают основание предполагать, что мальгаши в припадке отчаяния набросились на капрала и истязают его.
Вылетаем из хижины и, изумленные, останавливаемся. Люди во дворе, как и прежде, сидят спокойно, только все напряженно смотрят в сторону хижины старосты. Оттуда доносится хрип Али.
Мы бросились туда. Там на полу лежит Али, корчась от боли. Глаза закатились, лицо какое-то зеленое, цвета плесени. На губах пена.
— Ой-ой-ой-ой-ой-ой! — стонет он и рвет руками живот. Судороги сводят его громадную тушу.
— Он кончается, — с ужасом говорит подпоручик и приказывает стоящим вокруг солдатам: — Дайте ему воды!
— Осторожно с водой! — предупреждаю. — Ему это может еще хуже повредить.
Али стонет, точно его рвут на части. Исчезла обычная наглость и надменность. Внезапная болезнь сделала его похожим на беспомощного ребенка.
Мальгаши во дворе затянули какую-то странную, монотонную песню. Звучит она потрясающе, точно ворчит зверь, запертый в подземной пещере. Несколько без конца повторяемых тонов похожи не то на жалобу, не то на угрозу. Каждый из мальгашей поет тихо, но все голоса вместе сливаются в мощную волну, оставляющую неизгладимое впечатление.