Горячее лето
Шрифт:
— Я человек среднеоплачиваемый. А ты, я вижу, любишь жить с размахом.
— Я тоже работаю… Ладно, испугался…
— Не испугался, коль пришел.
Юле словно стало зябко, она прижалась к Тарасу, и он обнял ее. Она чувствовала, как мягко, благодарно давят, сжимают ее плечи руки Тараса. Как знакомо все это, будто уж было так когда-то давно-давно.
— Тарас, милый, найди что-нибудь танцевальное. Ну что это за трали-вали!
Тарас подошел к приемнику и стал крутить ручку настройки. В квартиру ворвались
Тарас близко наклонился к немного наивному ее лицу и взял ее ладони в свои руки. Юля с откровенным расположением взглянула на Тараса и кокетливо спросила:
— Потанцуем?
Прижавшись друг к другу, они медленно пошли по комнате. И когда оказались у двери, рядом с которой чернел выключатель, Юля протянула руку и погасила свет.
…Тарас лежал, заложив руки за голову, а Юля прислонилась головой к его груди.
— Почему ты так легко отказался от меня? — приподнялась на локте Юля, силясь во тьме разглядеть лицо Тараса. — Татьяна причиной? Не выйдет она за тебя, так и знай!
А почему ты вышла за отставника?..
— Много рассказывать. Да и поймешь ли ты? А, все это глупость. Вышла, и все. А что намного старше, то что с этого? Годы не груз, за плечами не носить.
— Я тебя не обидел?
— Нет, милый. А хочешь я тебе расскажу? Леонид во всем виноват…
— Что, он сватался к тебе?
— Хуже. Когда ты увлекся Татьяной, он приударил за мной и добился своего, гад. Обещал жениться. А потом. Ну, а я сгоряча и выскочила замуж, мол, кому я теперь нужна. Правда, он мне нравился. Мой муж настоящий. Но мало ли кто может нравиться. А разве я у тебя первая?
Тарас чуть отодвинулся от Юли. Она так и не дождалась ответа…
Юля открыла глаза. Первое, что увидела, — квадрат ковра, закрывавшего всю стену. Быстро вскочила, набросила халат. Тараса уже не было.
Юля взглянула на столик, где вместе с разными безделушками стояли часы. Восемь часов утра. Она не слышала, когда Тарас ушел. Крепко спала, а он даже не разбудил. Пожалел, наверное.
Открыла форточку, из которой вместе с утренней свежестью влетел звонкий шум города. Посмотрела в окно. Вот он, родной, прекрасный белый город! И вдруг увидела Тараса. „Значит, я проснулась от стука двери“.
Юля долго смотрела, как уходил он все дальше и дальше, пока не затерялся среди прохожих.
„А может, это не он, а кто-то похожий на него? — подумала и отошла от окна. — Теперь я знаю, почему так страдала“.
Тарас приходил в цех минут за пятнадцать-двадцать до начала работы. После напарника надо осмотреть станок, получить резцы и все необходимое.
Сегодня он еще не успел подойти к станку, как столкнулся с Ручинским.
Поздоровались.
— Что-то, Тарас, в твой огород зачастила чужая козочка! —
— Какая козочка, Николай Тимофеевич?! — Тарас потрогал редкие курчавые усики.
— Какая? В юбке! Беспутный ты, Тарас, вот что я тебе скажу. И она хороша! Выскочила замуж — то живи себе!
„Неужели Федор раззвонил? — подумал Тарас. — Он знает, что однажды ко мне в общежитие приходила Юля. А может, мой визит к ней дошел до Ручинского?“
Сделал бы кто другой такое замечание, не сдержался бы, а от Ручинского придется выслушивать.
— Завязал я, Николай Тимофеевич! Точка! Честное слово!.. Шарики не в ту сторону сработали.
— Ну смотри!
Непоправимый стыд жег его всего.
Тарасу повезло, к ним подошел секретарь парткома Слесарев. А он бочком, бочком удалился, словно покурить.
— Ну что ж, секретарь, можно поздравить с выполнением плана первого месяца пятилетки! — сказал Слесарев, пожимая руку Ручинскому.
Тарас резко повернулся и пошел к своему станку.
— Липа! — Ручинский ощутил в пальцах мелкую, прорвавшуюся только сейчас, неприятную дрожь. — Редукторов недодали, балансиров тоже. Начнется сейчас штурмовщина.
Ручинский подробно рассказал все, что знал, Слесареву.
— Странно! — произнес секретарь парткома и развел руками. — Я хорошо знаю Григория Петровича. Человек он осторожный и не стал бы на свой страх и риск на целую неделю снимать редукторы и балансиры с производства. Если это сделал, то только с ведома Стрижова или Привалова. Разберусь. Да, о резцах. Заказали, наконец, снабженцы твои резцы. Слушай, Николай Тимофеевич, от тебя домостроем что-то попахивает. Во Дворце культуры на постановке одного видел. На новогоднем балу один был. Ты смотри мне!
— Да нет, у нас равноправие. Можете спросить супругу.
— Хорошенькое равноправие. Он на бал, а жена — дома.
— У родителей жена была. Вот скоро определим ребенка в детские ясли, и снова Рита на кран пойдет.
— Ну, тогда ладно. — Слесарев уже ласково смотрел на Ручинского.
Директор завода пробарабанил длинными, тонкими пальцами по столу, потянулся за сигаретами.
— Черт побери эту медицину, — сказал он. — Больного человека не можем вылечить… Надо искать Вербину заместителя.
— А что, Шарпай после операции не вернется? — спросил Стрижов.
— Нет, — ответил Привалов. — Приходила жена. Оказывается, операции желудка и не было. Разрезали хирурги и тут же зашили. Злокачественная опухоль. Он этого пока не знает. И хорошо, что не знает. Проживет он еще месяца три-четыре, так сказали врачи. Пока инвалидность первой группы дали.
— Да, и пятидесяти лет человеку нет, — отозвался Слесарев. — В самом расцвете сил был. А ведь у него жена, трое детей.