Городские легенды
Шрифт:
– Ну и что… мне все равно предложить нечего.
Джилли тем больнее было слышать слова Энни, что в них не было ни капли жалости к самой себе, а только констатация фактов, какими они ей представлялись.
– Родить ребенка – тоже значит сотворить Красоту, – сказала она.
– Не знаю, хочу ли я ребенка. Я… я и сама не знаю, чего хочу. Я даже не знаю, кто я такая.
Она повернулась к Джилли. Десятилетия боли и страдания глядели, казалось, из ее глаз, больше, чем она прожила на этой земле. Когда было положено начало этой боли? – подумала Джилли.
Джилли хотелось протянуть руку и приласкать ее, но она удержалась, зная, что люди, подвергавшиеся домогательствам в детстве, часто принимают попытку утешить их за очередное посягательство на их независимость, которая им так отчаянно необходима.
– Помощь мне нужна, – сказала Энни тихо. – Это я знаю. Но не благотворительность.
– Не надо считать, что спонсорская программа – это благотворительность, – ответила Джилли. – Анжела просто делает то, что все мы должны делать каждый день: помогать друг другу, заботиться друг о друге.
Энни вздохнула, потом притихла. Джилли не стала настаивать на продолжении разговора. Они сидели на крылечке, а вокруг них суетилась многолюдная Грассо-стрит.
– А что было труднее всего? – спросила Энни. – Ну, когда ты только что ушла с улицы.
– Научиться считать себя такой же, как все.
8
«Отчий дом», Изабель Коплей. Деревянная скульптура. Ферма Аджани, остров Рен, 1990.
Скульптура высотой в три фута выполнена из вертикально стоящего куска цельного дерева прямоугольной формы, с одной стороны которого выдаются лицо, торс и руки ребенка, как будто дерево – это прозрачная материя, к которой он прижимается.
Ребенок застыл от ужаса.
Энни опять спит. Отдых нужен ей сейчас не меньше, чем регулярное питание и сознание того, что она в надежном месте. Я взяла плеер и вышла на пожарную лестницу послушать пленку, которую сегодня ставила ей Анжела. Я почти не узнаю девчонку, чей голос записан на ней, но знаю, что это я.
Забавно, я говорю об Анжеле, она говорит обо мне, обе знаем, что нужно другой, но ни одна не в силах ничего с собой поделать. Я радуюсь, когда мои друзья находят себе пару. Радуюсь, когда вижу, как они любят друг друга. Но я знаю, что это не для меня.
Хотя кого я обманываю? Мне нужно то же самое, что и им, все дело в том, что каждый раз, когда мужчина подходит ко мне близко, у меня перехватывает горло. Я просто не могу перешагнуть этот последний барьер, не могу даже рассказать почему.
По словам Софи, я надеюсь, что они сами догадаются. Жду, что они все поймут и будут терпеливы и мне не придется ничего рассказывать. Но если я хочу, чтобы все шло по тому сценарию, который я сама себе придумала, то я должна хотя бы объяснить его смысл.
Я знаю, что она права, а поделать ничего не могу.
В переулок из-за угла шмыгнул пес. Он худ, как борзая, но это всего лишь дворняга,
Я беру миску с кошачьим кормом и спускаюсь вниз, но пес не подходит, как бы ласково я его ни звала. Он чует запах еды, я знаю, но страх передо мной сильнее голода. Наконец я просто ставлю миску на землю и поднимаюсь по лестнице наверх. Он ждет, когда я снова усядусь на ступеньку возле окна, и только тогда подходит. Мигом все съедает и тут же убегает, виновато поджав хвост.
Наверное, так же веду себя и я, когда встречаю мужчину, который мне нравится. Мне нравится быть рядом с ним, но стоит ему приласкать меня, поцеловать, прижать к себе, как я убегаю, словно сделала что-то дурное.
9
Энни проснулась, когда Джилли начала готовить обед. Помогла нарезать овощи для вегетарианского рагу, которое затеяла Джилли, послонялась немного по студии и остановилась у рабочего стола, который тянулся вдоль всей задней стены комнаты, где стоял мольберт. Нашла среди разного бумажного мусора, журналов, набросков и засохших кистей брошюру о выставке «Студии пяти поющих койотов», взяла ее и принесла на кухню, где села за стол и перелистывала ее, пока Джилли заканчивала приготовления к обеду.
– Ты и правда считаешь, что от этого что-нибудь изменится? – спросила Энни, перевернув последнюю страницу.
– Ну, смотря какие перемены ты имеешь в виду, – ответила Джилли. – Софи договорилась, чтобы одновременно с выставкой прошла серия лекций, а еще она организовала в галерее два дискуссионных вечера, чтобы люди, которые придут посмотреть наши работы, могли поговорить с нами – о своей реакции на выставку, о чувствах, которые она вызвала, может быть, даже рассказать о том, что случилось с ними, если им захочется.
– Да, а как же дети, о которых тут речь? – спросила Энни.
Джилли повернулась от плиты к ней. Энни совсем не походила на юную будущую мать, которая светится радостью в ожидании ребенка. Скорее она походила на обиженную, растерянную девочку с непомерно большим животом, атмосфера вокруг нее, как на картинах Ральфа Стедмана, была насыщена лихорадочным беспокойством.
– Мы смотрим на это дело так, – сказала Джилли, – если хотя бы одному ребенку удастся избежать того ада, через который прошли мы, значит, выставка пройдет не зря.
– Да, но ведь туда наверняка придут только те люди, которые и так знают, что это такое. Будете убеждать тех, кто уже верит.
– Может быть. Но там будут журналисты: о выставке напишут в газетах, может, даже в новостях покажут. И если нам удастся до кого-нибудь достучаться, то только с их помощью.
– Наверное.
Энни еще раз перелистала брошюру, нашла четыре фотографии на последней странице.
– А почему здесь нет Софи? – спросила она.
– Фотоаппараты рядом с ней перестают нормально работать, – сказала Джилли. – Прямо колдовство какое-то, – улыбнулась она.