Городок
Шрифт:
Так ли, нет ли, а долгие годы уже ставшие взрослыми мальчишки и девушки, вспоминая этот переулочек и корову, вдруг расслабляли всегда напряжённое «советское лицо», смотрели друг на друга, и в глазах у них была любовь и грусть.
Особо следует сказать о театре и базаре Городка.
Но, конечно, вначале – о базаре. Он уж куда важнее театра. И даже – кина. Ибо базар – это и театр, и кино, и оркестр народных инструментов. Даже, может, и Совет Министров – просто вот об этом лучше не говорить.
Итак, базар, базарный день. Утро, пятница. Уже все столики торговые заняты.
Куры, утки, гуси.
А ягода-малина. Капуста, огурчики, «лучок-стручок, чё ты смотришь, мужичок».
Мужички, что на самом деле на продавщиц поглядывают, краснеют, отходят, закуривают свой самосад.
А недалеко уже Шлойме свои бороны, уздечки, обручи, подковы работает.
Мужики смотрели, спорили, ругались, покупали.
За Шлойме была площадочка. Звали её Цыганская. Туда цыгане приводили коней. Нарядных, вымытых. Ох, селянин, умрёшь – да купишь.
Ещё эта площадочка была интересна, когда рынок уже закрывался.
Темнело. Но городская власть – ох, мудра, прости Господи.
На площадке поставили три столба, и свет ночной, привлекая мошкару и ночниц, не давал возможности уйти молодёжи да и остальным.
Неправильно мы написали «молодёжи». Все были на этой площадочке молодые.
И начиналось!
Бас под гармошку вдруг начал рассказывать:
…Когда б имел златые горыИ реки полные вина…Около столба с лампочкой скромно сидел баянист. У ног, как водится, картуз. Понятно, для поддержания тонуса.
Первого певца заменял тенор, чисто выпевавший:
…Живёт моя отрадаВ высоком терему.А в терем тот высокийНет ходу никому.Конечно, публике, а её-то стало неожиданно много, всё было приятно и по душе. Уже девчонки да молодухи стали подпевать про Хасбулата удалого.
Народ подпевал. Кто-то уже приплясывал, но все смотрели налево.
Слева стояла группа цыган. Настраивались гитары. Девушки оправляли тихонько шали, юбки, шальвары и… ждали. Отмашку дает главный. А у вольных цыган дисциплина ещё круче, чем в армии или, не к ночи помянуть, в лагере.
Уже спели под скрипку ребятишки с девочкой «Купите бублики, горячи бублики», когда один из цыган (ах, красив черт!) мигнул Маше, буркнул:
– Заводи, Маня, заводи.
И тут же красивая Маша выскочила на площадку. За ней – два парня с гитарой.
Ай, загулял, да загулялДа Ваня, мураш бара… –закричала, запела, зарыдала Маша, помахивая тихонько шелковым платком.
Да бить ловэ ев, дылыно,Пронил капа.О хэладэ лэс ухтылдэ,Ромалэ-лэ.Ай, загулял,Да загулялДа Ваня, молодец удалой.Да много денег, глупый,Пропил он.СтражаИ дальше уже Маша с Лилит затянули «Очи чёрные».
Народ стал подуставать. А в картузе звякало, шуршало.
С площади неслось:
Ой, вы, кони,Кони-звери,Звери-кони, эх!Как говорится в известном, уже позднее, через много лет показанном фильме: «Танцуют все!..»
Закончилось, когда вся толпа, уже человек за полсотни точно, рванула во всю глотку:
Любо, братцы, любо,Любо, братцы, жить.С нашим атаманомНе приходится тужить …Народ шёл домой. Уже наступила суббота. Городок должен отдыхать. Во многих домах горели свечи. Только в таборе играла тихонько гитара. Цыгане обсуждали заработанное. К шатрам подсаживалась городская молодёжь. Среди парней были щёголи, или, как позже их назовут, пижоны, одаривавшие самых красивых и голосистых шикарными платками, уверяя, что привезены они прям из Франции. Как тут устоять. Да что говорить, жизнь продолжалась и ночью. А город уходил в сон.
Городок гордился своим театром. Конечно, по популярности театр не мог сравниться с рынком. Но Островский и Чехов с афиш не сходили. Каждая городская впечатлительная дева воображала себя «бесприданницей» и была переполнена эмоциями. А однажды эмоции просто захлестнули не только театральную общественность, но и весь Городок.
В Городке проживал скромный молодой человек, который звался художником. Да настолько хорошим, что однажды был вызван в Петербург, в Императорский театр, для изготовления декораций. Там состоялось знакомство с девушками – вокалистками и из балетной группы. Люди были все молодые, весёлые, образованные, особенно жизнью не озабоченные и счастливо и даже влюблённо провели два месяца.
Художник писал декорации, девы репетировали, а балетные танцевали. Вечерами – гуляли. Да как не гулять? Город-то какой. Петербург! Возникла, конечно, симпатия. Затем, может, чувство. Но не будем углубляться. Художник пригласил в Городок на недельку Анну Кернер, очень обещающую. Поющую в основном с Фёдором Шаляпиным.
Звал художник её уже Нютой. Просто раз бродили вместе, то что мешает? А правила приличия просто обязывали. Подумать только, к 1920-м годам ещё сохранились приличия. Не знаем, как в столицах российских, а в Городке – сохранились. Приглашение приехать получила и подруга Анны.
В театре волнения были, как в любом артистическом сообществе. То, что приедет «фифа» из Мариинки, – не очень опасно. Ну, может, даст здесь концерт. Да и уедет.
Но вот безобразие, что едет к художнику. Который был тих и скромен. И многим в театре нравился. Актрисы разошлись не на шутку. Им стало казаться – все они уже не только влюблены в художника, но получили от него недвусмысленные знаки внимания и, может, даже обручены.
Театр начал бурлить. Хотя концерт с участием «фифы» готовился с привлечением артистов театра.