Городок Окуров
Шрифт:
Он отворил калитку, но Бурмистров стоял перед нею, точно связанный, наклоня голову и спрятав руки за спину.
– Ну-ка, иди!
– сказал Четыхер, подталкивая его.
Он высоко поднял ногу, как разбитая лошадь, ступил и во двор и, добравшись в темноте до крыльца, сел на мокрую лестницу и задумался.
"Милый ты мой, одинокий ты мой!" - вспомнились ему певучие причитания Лодки.
Нехорошее, обессиливающее волнение, наполняя грудь, кружило голову, руки дрожали, и было тошно.
"Врёт Четыхер!
– заставил он себя подумать.
–
Он мысленно поставил рядом с Лодкой неуклюжего парня, уродливого и смешного, потом себя - красавца и силача, которого все боятся.
"Чай, не колдун Симка?" - вяло подумал Бурмистров, стиснув зубы, вспомнив пустые глаза Симы.
Вавила тряхнул головой, встал и пошёл наверх, сильно топая ногами по ступеням, дёргая перила, чтобы они скрипели, кашляя и вообще стараясь возможно больше и грознее шуметь. Остановясь у двери, он пнул в неё ногой, громко говоря:
– Отворяй!
Раздался спокойный голос Лодки:
– Кто это?
– Отвори!
Во рту Бурмистрова было сухо, и язык его двигался с трудом.
– Ты, Вавила?
Он налёг плечом на филёнку двери, без труда выдавил её. Когда тонкие дощечки посыпались к ногам Лодки, она быстро сняла крюк с пробоя и отскочила в сторону, крича:
– Ты что это, а? Ты - что?
Бурмистров на секунду остановился в двери, потом шагнул к женщине и широко открытыми глазами уставился в лицо ей - бледное, нахмуренное, злое. Босая, в рубашке и нижней юбке, она стояла прямо, держа правую руку за спиной, а левую у горла.
– Глафира!
– хрипло и медленно заговорил Вавила, качая головой.
– Что ж ты, дьявол, а?
Его рука, вздрагивая, сама собою поднималась для удара, глаза не могли оторваться от упорного кошачьего взгляда неподвижно и туго, точно струна, вытянувшейся женщины. Он не кончил слов своих и не успел ударить - под кроватью сильно зашумело, потом высунулась растрёпанная голова Симы. Юноша торопливо крикнул:
– Погоди, Вавила...
Лодка злобно взвизгнула и бросилась вон. Бурмистрову показалось, что она ударила его чем-то тяжёлым и мягким сразу по всему телу, в глазах у него заиграли зелёные и красные круги, он бессмысленно взглянул в тёмную дыру двери и, опустив руки вдоль тела, стал рассматривать Симу: юноша тяжело вытаскивал из-под кровати своё полуголое длинное тело, он был похож на большую ящерицу.
– Ты - прости!
– торопливо, вздрагивающим голосом бормотал он.
– Ведь она - из жалости ко мне, ей-богу! А я - кто меня, кроме неё? Ты, Вавила, хороший человек...
Вавила таращил глаза, точно ослеплённый, и, всё ниже наклоняясь к Симе, протягивал руку к нему, а когда юноша сел на полу, он схватил его за тонкую шею, приподнял, поставил перед собой и заглянул в глаза. Сима захрипел, царапая ногтями крепкую руку, душившую его, откидывал голову назад и странно, точно дразнясь, двигал языком; глаза его выкатывались из орбит. Вавила ударил левой рукой "под душу" Симе и сжал его шею всеми десятью пальцами; пальцы сжимались всё крепче, под ними хрустели хрящи,
Бурмистров покачнулся и, схватясь одеревеневшими пальцами за спинку кровати, свалился на постель.
Когда вошёл Четыхер, а за ним в двери явились длинные белые фигуры Фелицаты, кухарки и девиц - он сидел неподвижно, закусив губу, и тупо рассматривал голову Девушкина на полу у своих ног.
– Ты что сделал, пёс?
– спросил Четыхер.
Бурмистров взглянул на него, вскочил и прыгнул вперёд, точно цепная собака, но дворник оттолкнул его ударом в грудь. Вавила попятился и, запнувшись за ноги трупа, сел на пол.
Женщины выли, визжали; Четыхер что-то кричал, вытягивая к Бурмистрову длинную руку, потом вдруг все, кроме дворника, исчезли.
На столе, вздрагивая, догорала свеча, по серой скатерти осторожно двигались тени, всё теснее окружая медный подсвечник. Было тихо и холодно.
Вавила поднялся с пола, сел на кровать, потирая грудь, негромко спросил:
– Неужто - до смерти?
– Я тебе, пёс дикой, говорил: её - бей, а его не тронь!
– укоризненно сказал Четыхер.
– Я не бил!
– проворчал Вавила.
Не спуская с него глаз, дворник нагнулся, пощупал тело Симы и сказал, выпрямляясь:
– Не дышит будто? Водой бы его, что ли?
– и, разводя руками, продолжал удивлённо: - Ну и дурак ты, собака! Какого парня, а? Середь вас, шалыганов, один он был богу угодный! Связать тебя!
Упираясь руками в кровать, Бурмистров сидел и молчал. Дворник подвинулся к нему, взял со стола свечу, осветил лицо, увидал на лбу его крупные капли пота, остановившиеся глаза и нижнюю челюсть, дрожавшую мелкою дрожью.
– Что, дурак, боишься?
– спросил он, ставя свечу на стол.
– Ещё с ума сойдёшь - хорошо будет!
Он прислушался - в доме стояла плотная, непоколебимая тишина, с улицы не доносилось ни звука. Потом он долго и молча стоял среди комнаты, сунув руки в карманы и глядя исподлобья на Бурмистрова, - тот сидел неподвижно, согнув спину и спустя голову.
На лестнице раздались тихие шаги - кто-то шёл во тьме и сопел.
– Это кто?
– Я, - тихо ответил голос Паши.
– Ну?
– Нету полицейских!
– В город надобно бежать.
Через несколько минут Паша тихонько сказала:
– Куда мне деваться, дядя Кузьма? Мне боязно!
– Сядь на лестницу и сиди! Я - тут!
– С кем ты говоришь?
– вдруг тихонько спросил Бурмистров.
– А тебе какое дело?
– Ты бы со мной поговорил...
– Больно нужно!
– проворчал Четыхер, но тотчас же строго спросил: Пошто человека убил?
– А я знаю?
– как сквозь сон ответил Вавила.
– Нечаянно это! Так уж попал он под колесо, ну и... Что мне - он?