Города красной ночи

Берроуз Уильям Сьюард

– Пойдем, я покажу тебе наш дом.

Малыши-фрицы скачут гуськом, хохоча и подначивая друг друга.

– А вот виселичная комната: все современное и удобное, как видите: у нас носят висельные шлемы: покажи ему, Айгор.

Приближается ухмыляющийся Айгор. Шлем облегает шею и спускается вниз к ключицам, сверкает вокруг ушей и покрывает бритую голову.

– Видишь, здесь провода для записи мозговых волн, горловые микрофоны здесь в шлеме, а еще вот это. – Он показывает кольцо из прозрачной резины. – Все, конечно же, сделано по мерке, и магнитные покалывающие диски для сосков. И петля, пропитанная особыми личными запахами – ну, сам знаешь, грязное нижнее белье

и обспусканные носовые платки. Мы всегда были вампирами, старик, это у нас семейное. – Он в последний раз оглядывается. – Лучшее, что можно купить за деньги, и все же это немного ограничивает, старина, если ты понимаешь, о чем я. Всё существует только в нашем сознании, ну ты в курсе.

Комната за его спиной превращается в уставленную книгами студию Гэтсби.

– Одно из твоих чокнутых заклинаний?

Ганс берет меня за руку. На данный момент мальчики насытились. Они сидят в кружок, плечом к плечу, передавая по кругу сигареты с марихуаной.

– Cuidado, hombre [ 35 ].

Мальчик высекает искру из своего голого бедра: мягкие далекие голоса в теплых сумерках. Мы идем обратно сквозь спертый воздух Панамы, поднимая вихри, которые оседают у нас за спинами. Сюда не залетает свежий ветер. Город – как запертая комната, полная душных цветов и стоячей воды.

35

Успокойся, чувак (исп.).

* * *

– А теперь, старик, я хочу, чтобы ты кое-кого здесь встретил: лучше протырься туда первым. – Он открывает дверь в шикарную ванную комнату. – Встретимся в гостиной.

Когда Джим добирается до гостиной, он видит рыжеволосую девушку, похожую на сестру-близнеца Джерри, одетую в красную шелковую пижаму. Малыши-фрицы раскорячились перед ней и спускают, словно она картинка из порножурнала.

Одри смотрит на свои ручные часы. Он в патруле с Купидоном Везувием. Пора двигать на улицы.

Мы начеку, у стражей много забот

Келли, Клинч Тодд, Ганс и я направляемся в гарнизон осматривать пленных солдат. Массивные стены с четырьмя стрелковыми башнями окружают внутренний двор, вдоль которого расположены жилые казармы. Мы с Гансом, в сопровождении десяти партизан с острыми, как бритва, мачете, входим во внутренний двор, покуда Келли, Тодд и Йон остаются в офицерской, по ту сторону решетки.

– Смир-р-рна!

Это они понимают на всех языках.

Солдаты, волоча ноги, строятся в оборванную шеренгу. Грязные, небритые, перепуганные, вид у них совсем не грозный. Я медленно прохаживаюсь взад-вперед, глядя по очереди в каждое из лиц. По большей части – жалкий сброд, тупой и зверский, многие выставляют напоказ разрушительные следы пьянства и болезней. Но два лица все-таки выделяются: тощий ястреболикий юноша с пронзительными серыми глазами, спокойно выдерживающий мой взгляд, и прыщавый рыжеволосый парень, который заискивающе улыбается мне.

– Кто из вас умеет читать?

Ястреболикий юноша и двое других поднимают руки. Четвертый поднимает наполовину.

– Так как же, умеешь ты читать или нет?

– Ну-у, да, сэр, но мне нужно немного времени.

– Чего-чего, а этого у тебя будет предостаточно. – Я указал на Правила. – Я хочу, чтобы те, кто умеет читать, прочли то, что здесь написано. Я хочу, чтобы вы прочли это внимательно. А затем я хочу, чтобы вы объяснили то, что

здесь написано, тем, кто не умеет читать. Ясно?

Ястреболикий юноша кивает с едва заметной улыбкой.

– Я вернусь позже и проверю, прочтено ли и понято ли то, что здесь написано.

Затем мы идем к дому, где держат женщин; там нас встречает хор сварливых жалоб. Никто не заговорит с ними, никто не расскажет, что случилось с их сыновьями, мужьями и братьями. Им отказали в медицинской помощи, и к мессе их не пустили.

Я вкрадчиво извиняюсь за временные неудобства и уверяю их, что их мужья, сыновья и братья в безопасности, и о них хорошо заботятся. Я сообщаю им, что я – опытный врач, и что если кто-то страдает какими-нибудь болями или недугами, я буду рад принять их по одной в комнате, которую я определил под свой кабинет. Я также привел священника, который исповедует их, отпустит грехи и окажет любые другие церковные услуги, в которых они нуждаются. «Священник» – это никто иной, как Полуповешенный Келли, следы от веревки скрыты под поповским воротником.

Одна за другой они заходят в мой кабинет, жалуясь на боли в голове, в спине, в зубах, на малярию, опоясывающий лишай, скопление газов, колики, варикозные вены, приступы дурноты, невралгию и другие недомогания, которые трудно классифицировать. Каждой из них я выдаю склянку с четырьмя гранами опиума и велю повторить дозу, если симптомы возобновятся, что, конечно же, случится через восемь часов, когда опиум выветривается. Нет нужды говорить, что и Келли вовсю занят набожными сеньорами.

Вернувшись в казармы, я призываю солдат к вниманию. Велев трем чтецам и полу-чтецу выйти вперед, я иду вдоль шеренги. Затем выбираю еще шестерых, пытаясь найти лица и тела сравнительно ухоженные или выказывающие хоть какие-нибудь признаки приспосабливаемости, интеллекта и хорошего нрава. Приведя этих десятерых в офицерскую, я спрашиваю, прочли ли они Правила или услышали ли объяснение Правил от других.

– Правило первое: ни один человек не должен сидеть в тюрьме за долги. Как, по-вашему, что означает это правило?

Парень со свежим лицом, дерзкой улыбкой и рыжеватыми волосами подает голос:

– Например, я влетел на счет в кантине и не могу заплатить?

Я объясняю, что долги хозяину постоялого двора подпадают под особую категорию. Если бы никто не платил, не было бы ни кантин, ни вина.

Ястреболикий юноша спрашивает:

– Значит ли это, что вы собираетесь отпустить всех пеонов, даже если они задолжали патрону?

– Именно это и значит. Мы собираемся отменить систему пеонажа.

Парень-мулат смотрит на меня с подозрением. По ничего не выражающим лицам других я понимаю, что они не знают ничего ни о системе пеонажа, ни о том, она действует.

– Правило второе: ни один человек не может сделать другого рабом. Что, по-вашему, это значит?

– Значит ли это, что мы можем уйти из армии? – спрашивает прыщавый парень.

Я объясняю, что в контролируемых нами районах испанской армии не существует. Наша же армия состоит исключительно из добровольцев.

– А сколько вы платите?

– Мы платим свободой и равной долей от захваченной нами добычи. Золото, которое мы захватили здесь, в Панаме, будет поделено поровну между солдатами, принимавшими участие в операции.

– Я хочу доброволить. – Он улыбнулся и почесал в паху. Не совсем умный, но сообразительный, интуитивный и наглый. Бесстыдный субъект.

– Как тебя зовут?

– Пако.

– Да, Пако, можешь доброволить.

– Вы хотите сказать, что вы отмените рабство? – подозрительно спросил юноша-мулат.