Город
Шрифт:
Она повела юношу тёмным коридором. Степан трепетал, как молодой преступник, впервые забравшийся в чужую квартиру.
— Миша, к тебе.
Юноша вошёл в комнату, где у стола, за окном, среди кучи книг, не поднимая головы, сидел сам великий критик. Степан остановился па краю ковра и боязливо покосился на громадные книжные шкафы тянувшиеся
вдоль стен. Священный трепет охватил его холодком, и он согласен был бы стоять так час, два, без конца, ощущая что-то великое и томящее.
Наконец великий критик кончил изливать свои мысли на бумагу
— Извините, — сказал Степан, поклонившись. — Вы, товарищ Михаил Светозаров?
Сам понимая бессмысленность такого вопроса, он постарался хоть по мере возможности проглотить мало подходящее слово «товарищ».
— Я — Светозаров. А в чём дело?
— Я написал рассказ… — начал молодой человек, но остановился, увидев на лице критика неприятную гримасу.
— Мне некогда, — ответил Критик. — Я занят.
Этот оскорбительный ответ приковал Степана к месту. В тоскливом холоде отказа он понял только одно -слушать его не хотят.
Так как он не шевелился, то критик счёл нужным повторить, подчёркивая слоги:
— Я за-нят.
— До свиданья, — глухо промолвил Степан.
Выйдя со двора, пошёл прямо, незнакомыми улицами, унося в сердце нестерпимый гнёт бессильной злости. Никогда ещё он не был так унижен и уничтожен. Наглые слова этого книжного червяка легли на нём позорными плевками. Ну, пусть ему некогда, но назначил бы время! Пусть совсем откажется, но должен посоветовать, куда обратиться! И какое право имеет он так говорить? О, его до крови стегнул этот высокомерный, этот барский тон помещика от литературы!
Идя, потупив голову, он строил планы о мести. Он мог бы ударить этого слизняка, разбить его нахальное пенсне, тянуть по полу его выхоленное тело, так как преимущество его мускулов было несомненно. И потому, что мог представить себе только такой способ мести, сознание беспомощности обессиливало его ещё больше. В нём снова просыпался сельский парень с глухой враждой ко всему городскому.
Очутившись возле какого-то садика, он вошёл в него и сел на крайнюю скамью. Потом оглянулся, он узнал его — это был Золотоворотский сквер с двумя огороженными кучами развалившегося камня, которые и дали ему название. Охваченный приступом палящей ненависти, он пробормотал, криво усмехаясь:
— Тоже… Золотые Ворота!
Душевная рана вытеснила все мысли. Чувство того, что из дома он выходил гордым Стефаном, а возвращался Степаном, освистанным, не хотело покидать его. Он тупо смотрел на людей, проходивших мимо тёмными силуэтами, и в каждом из них усматривал тайных врагов.
Быстро, темнело. Плеск фонтана усиливался в сумерках, и густой вечер тихо подымался над кустами. Вдруг зажглись фонари. В своём уголке юноша давно уже остался один. Дневные посетители сквера — добродетельные папаши с газетами, мамаши и няни с детскими колясками — растаяли вместе с последними лучами света. На смену им слетелись ночные бабочки и их ловцы.
Степан встал, взял своё произведение и порвал его в клочки.
—
Од шёл к Надийке, хоть ему было безразлично — видеть её или нет. Она радостно встретила его на углу, так как уже поджидала его, гуляя.
Увидев его, она радостно засмеялась, но он холодно поздоровался:
— Здравствуй, Надийка!
Поздоровавшись, двинулись к Царскому саду, и девушка с увлечением рассказывала о первом дне лекций в техникуме. Он сжал губы. В его институте тоже, верно, уже начались лекции. Ну, и пусть начинаются! Он сразу замкнулся в себя и хмуро смотрел на мир сквозь решётку, за которую сам себя запер. Смех Надийки казался ему нестерпимым. Её веселье обижало его. В нём поднялось недоброе чувство к этой девушке, и это чувство было ему приятно.
— А что пишет Семён? — спросила Надийка, не почуяв его настроения.
— Ничего не пишет, — ответил он.
Да, и вправду он этого не знал, так как письмо от товарища так и осталось нераспечатанным.
Надийка удивлённо посмотрела на него.
— Ты странный сегодня, Степан, — несмело произнесла она.
Он ничего не ответил и они молча дошли до Царского сада. Это молчание обидело девушку, и она остановилась, сдерживай слёзы:
— Я пойду домой, если ты меня не любишь.
Степан потянул её за руку.
— Люблю. Идём.
Он почувствовал свою власть над ней и хотел, чтоб она покорялась. Вся его досада сосредоточилась на ней, и если бы она вздумала спорить, он мог бы ударить её. Но она покорно пошла.
– Вдруг над садом взлетела голубая ракета и погасла вверху с тихим треском. Пускали фейерверк. Розовые, синие, жёлтые, красные огни со свистом взлетали кверху, чертили светящиеся дуги на тёмном фоне, взрывались и падали на землю искристым дождём.
Степан достал последнюю папиросу и закурил:
— Сволочи они все! — мрачно сказал он, сплёвывая.
Надийка с увлечением смотрела на невиданную ещё игру цветов и огня, заботе на миг о своём невесёлом спутнике.
— Кто? — не понимая, спросила она.
— Все, которые там смотрят.
— Мы тоже смотрим, — робко возразила она, испуганная его голосом.
— Думаешь, для тебя пускают? — сурово улыбнулся Степан.
Она вздохнула. Он повернулся спиной к огням и пошёл прочь. Надийка молча догнала его и посмотрела ему, в лицо. Озарённое огоньком папиросы, оно казалось холодным и безразличным.
Через несколько минут они очутились в чаще, где кончалась аллея и начиналась дорожка к обрыву. Тёмная поросль дышала влажностью и мрачным спокойствием. Остановившись на краю, они смотрели на его другую сторону, где тёмными великанами подымались группы деревьев, замерших в пугающем затишьи. Тишина кругом таила ожидание и страсть, словно перед грозой, и шум города внизу доносился, сюда далёким отголоском грома.
Папироска у юноши погасла, и он раздражённо бросил её в овраг. Потом обернулся к Надийке. С радостным трепетом почувствовала она его взгляд.