Город

Бениофф Дэвид

— Это откуда?

— Ребята с Нарвской заставы принесли. У какого-то мальчишки взяли.

Тимофей выпрямился и усмехнулся. Из кармана пальто достал две луковицы:

А я в госпитале вот разжился. Делиться не хотел, но у нас, похоже, сегодня чудесный супчик получится.

— Дорогуша не в суп, — сказал Коля. — Нам яйца нужны.

— Яйца? — Тимофей обвел нас всех взглядом, посмотрел на Дорогушу, опять на нас. С таким видом, словно мы пошутили.

— На Дорогушу все рукой махнули, — продолжал

Коля, — а по-моему, она справится. Ты про кур что-нибудь знаешь? Сможет она снести дюжину яиц ко вторнику?

— Что ты мелешь?

Казалось, хирург все больше злится. Коля раздраженно посмотрел на него: с чего вдруг такой тон?

— Ты по-русски не понимаешь? Мы ждем яйца.

Мне вдруг почудилось, что сейчас они подерутся. Тогда Красной армии придется худо — хирурги нам нужны, а Коля уложил бы этого задохлика одним ударом. Но Тимофей вдруг расхохотался, качая головой и явно рассчитывая, что мы подхватим.

— Да смейтесь сколько влезет, — сказал я. — А курицу не троньте.

— Это не курица, дубина. Это петух.

Коля замялся: вдруг хирург водит нас за нос, чтобы только сварить из Дорогуши суп? Я придвинулся к гнезду и присмотрелся к птице. Не знаю, с чего я решил, будто что-нибудь в ней разгляжу. Что я, пипиську у нее хотел найти?

— Значит, говоришь, яйца она класть не будет? — переспросил Коля, не сводя глаз с Тимофея.

Хирург ответил медленно, словно разговаривал с умственно отсталыми:

— Во-первых, это он. А во-вторых, да — шансов у него маловато.

10

Той ночью суп был — как в июне, совсем как наши доблокадные обеды. Сонин поклонник, военный летчик, подарил ей не гнилую картофелину. Коля возмутился: не станет он есть подарок от другого ухажера. Но протесты его, как он и рассчитывал, проигнорировали, и суп из Дорогуши получился наваристый: картошка, лук и побольше соли. К счастью для нас, остальные хирурги ночевали где-то в другом месте. На крылышко и чашку бульона Соня выменяла у соседки бутылку хорошей водки. Немцы лениво шмальнули по городу всего несколько снарядов, словно бы напомнить о своем существовании, но, видимо, в тот вечер им было чем заняться. К полуночи мы все напились, набили себе животы, Коля с Соней ушли в спальню, а мы с Тимофеем при свете буржуйки резались в шахматы.

В середине второй игры я сделал ход конем, Тимофей долго смотрел на доску, потом слегка отрыгнул и сказал:

— Ого. Недурно.

— До тебя только дошло? В прошлый раз я поставил тебе мат за шестнадцать ходов.

— А я думал, это от выпивки. Ну мне тогда кранты, наверно?

— Ты пока жив. Но это ненадолго.

Он опрокинул короля и опять рыгнул — довольный тем, что может это сделать, раз у него в животе хоть что-то есть.

—

Бессмысленно. Ладно. Курицу от петуха ты не отличаешь, а в шахматах сечешь.

— Я раньше лучше играл. — Я снова поставил короля и сделал ход за Тимофея. Интересно, насколько удастся отсрочить эндшпиль?

— Раньше — лучше? Когда у мамки в животе, что ли, был? Тебе сколько вообще, четырнадцать?

— Семнадцать!

— Бреешься?

— Ну да.

Тимофея, похоже, не убедило.

— Я просто усы сбрил… А зимой растет медленней.

В соседней комнате тихо ахнула Соня, потом засмеялась, и я представил себе, как у нее запрокинута голова, горло открыто, торчат соски на маленьких грудях…

— И где только люди силы берут, — сказал Тимофей, потянувшись и откидываясь на одеяла, постеленные в несколько слоев. — Кормите меня супом каждый вечер — и никакая баба не нужна.

Он закрыл глаза и вскоре заснул. Хорошо им, быстрым таким. А я остался один — слушать любовников за стенкой.

Коля разбудил меня перед зарей, сунул мне в руку чашку кипятка. Сам он разглядывал нашу вчерашнюю шахматную доску. Тимофей спал на спине, раскрыв рот и закинув руки за голову — словно врагу сдавался.

— Кто черными играл?

— Я.

— Ты бы его за шесть ходов разгромил.

— За пять. А если б он ошибся — за три.

Коля нахмурился и сгорбился над доской, пока не вычислил.

— Да. Могёшь.

— Спорить еще не передумал? Что там у тебя? Голые француженки?

Он улыбнулся, протирая заспанные глаза:

— Могу просто подарить. Как услугу. Покажу, где у них что. Ладно, давай обувайся.

— Мы куда?

— Во Мгу.

Может, Коля и дезертир, только голос у него властный по самой природе своей, и ботинки мои зашнуровались сами чуть ли не до конца, не успел я усомниться в директиве. Он уже надел шинель и кожаные перчатки, дважды обернул шею шарфом и проверил зубы в зеркальце над тумбочкой с чайником.

— Так, до Мги пятьдесят километров.

— Прогулка на день. Вчера мы плотно поужинали — доберемся.

До меня медленно доходило все безумие такой пропозиции.

— Это же за линией фронта. Зачем нам вообще туда идти?

— Сегодня суббота, Лев. Яйца нам нужны ко вторнику, а в Питере мы их не найдем. У Сониного дяди был этот совхоз, так? Скорее всего, немцам он не помешает. Они ведь тоже яйца любят.

— У нас такой план? Пройдем полсотни километров, переползем линию фронта, найдем птицеферму, которую, может быть, не сожгли, стырим дюжину яиц и вернемся?

— Таким тоном все нелепо звучит.

— Каким еще тоном? Да я просто спрашиваю! У нас план такой, что ли? Там даже Соня не бывала ни разу! Как мы найдем этот совхоз?