Город

Белянин Глеб

Где там застава? Хотя бы назад вернуться и до неё успеть дойти…

Так, что тут у нас. Крестики, нолики, пунктиром… угу… так… а если… а может вот это…?

Очередной ветряной комок сбил пригорок пушистого снега, хлестанул его по глазам-пылинкам, карта вылетела из рук и тут же испарилась в лоснящейся метели.

Мужчина схватился за крюк, торчащий из-за пояса, ударил в воздух как-то нелепо и натужно. Ещё раз. Ещё.

Из глаз бы брызнули слёзы, если б только они могли успеть брызнуть, а не замерзнуть на ресницах.

Так тебе! Так тебе! Будешь знать!

Будешь знать, паскуда. Давай, дави, дави, а я не сдамся. Не сдамся сказал! Сам дорогу найду!

Пустоши услышали его зов. Услышали его вызов. Задребезжал каменистый снег под ногами, раскололся на сотни кусков. Расступилась белая плоть, проглотила внутрь себя сначала вещмешок, погребла под себя полуразвалившийся пригорок, а после и человека, осмелившегося бросить ей вызов.

* * *

— Слышал, че?

— Че?

— А Павлика то на двойное питание посадили. На усиленный паёк.

— Чего? Не понял. Это за какие такие заслуги? — Последнее слово он брезгливо растянул по слогам, особое внимание уделив букве С.

— Да вот, — он воровато оглянулся, затем жадно двинул чашку дальше по раздаточному столу. Совсем немного. Продвинуться сильнее очередь не позволяла. Его собеседник последовал его примеру. Мужчина продолжил. — Да вот, лично Капитан назначил. Говорит, мол, нечего нам забывать о высоком. Об искусстве. Нужно держаться не только за жизнь, но и за душу, мол, свою. Хах, так и сказал, слышь? Ну, придумал это, конечно, не он. Я так думаю. Снова Фёдора Абросимовича посетило вдохновение.

— А Паша то тут при чем?

— В смысле? А-а, тебя ж тогда на круглосутку поставили. Тебя с нами не было. А на площадь с утра за новостями ты не ходишь, — он недовольно цокнул языком.

— Слушай, не напоминай. У меня вообще вчера снова с желудком плохо стало, руки отниматься начали, я хотел отпроситься. Угу. Отпросишься тут. Впаяли двадцать четыре в копеечку. Причина как всегда одна. План превыше всего, товарищи! — Он показательно вздернул руку вверх на манер любимого Капитанского движения. Никто в очереди на него не повернулся. — А про площадь… да плевал я на эту площадь и на эти новости. На площадь ходят ток чтоб с генератором рядом постоять. С махиной этой. А новости я и так все узнаю. От тебя или от других.

— Ага. Узнаешь. А вот про Пашу не знаешь. Ну, он у нас теперь вроде особую должность занимает. Знаешь, есть рабочие, это наши мужики, есть инженеры, вот эти все додики в очках, есть патрульные, караульные и прочие ребятки Капитана. А есть Паша. Он теперь будет в пабе сидеть играть на скрипочке своей. Хотя она даже не его. И за это будет усилку получать. То бишь, мясо. — Двинулся вперёд, воровато оглянулся, осклабился. — Сломать бы ему эту скрипочку идиотскую… Мда-а… Когда нас и наш труд начнут ценить по достоинству? Ну когда?

Недовольные и рваные слова, как слова многих других, здесь были заглушены общим гулом. Словечки коснулись пяткой этой мути, подумали, что холодно, а уже поздно: сколько слов не бросай, все утонут.

Очередь текла замёрзшим ручейком вдоль

раздаточных окон, где дети-поварята, закутанные во что попало, наливали им пустую похлёбку. Пустую, потому что в неё добавляли древесные опилки. Растений из теплиц в ней почти не было, мяса уж тем более. Приходилось добавлять хоть что-то. Содержимое большого клепанного котла, откуда и разливали эту жижу, мало отличалось от простой водицы. Но жижа была горячей. А значит, как минимум, согревала. Такую похлёбку называли пустышкой. А если в пустышку добавляли чуть-чуть мяса, принесённого с пустошей охотниками, то усилкой. То есть усиленным пайком.

Люди, с огранёнными как гранит скулами, пришедшие с улицы, закутанные в ещё большее количество одёжек чем детки-поварята, были каплями в этой очереди-ручье. Теснились к друг дружке поближе, не стесняясь напирать на впереди идущих, не стесняясь отнимать друг у друга тепло, паром выдыхаемое изо рта.

Вдоль очереди прохаживался человек в легкой куртке и кожаной кепке, сползающей на затылок. Уши, точно кроличьи, выбивались из под кепки. За поясом у него поплясывала окрашенная в чёрный дубинка. Будто живая, она отбивала ритм под стать его ходьбы. Исхудавшие доски нервно потрескивали под тяжестью его чёрных сапожищ.

Помещение было высечено ровными бороздами столов и стульев. Прижатые почти вплотную, они заставляли людей упираться друг в друга спинами, локтями, лбами. Люди, нависшие над этими самыми столами, сутулились, съеживались, дабы суметь поместиться, суетливо хлебали свои спасительные похлёбки.

Для них всё было просто:

Либо возмущаешься, либо ешь. Сделать и то, и это не успеваешь — до начала следующей смены отводились считанные минуты. Поэтому все молча ели. Набирались сил, чтобы вновь и вновь отдавать их Городу. Отдавать за право пользоваться теплом генератора, за эту пустую похлёбку с древесными опилками.

Люди, ещё не усевшиеся за столы, роптали, желали получить свой законный обед, тянули и толкали в детские лица свои уже изрядно полинявшие талоны.

Гурманы вылавливали щепки из супа, совали в карман. А после доедали на рабочем месте.

Дети-поварята бегали по кухне, черпали похлёбку из огромного котла и разливали в чашки, следуя инструкциям заправляющего — тринадцатилетнего Максима — самого старшего на кухне, который руководил всей этой гурьбой. Если что-то пойдёт не так, кто-то не будет накормлен, в первую очередь по шапке получит он. А уже от него передастся его маленьким рабочим.

Человек в кожаной кепи и легкой куртке прохаживался вдоль очереди-ручейка, вглядывался в чумазые острые лица рабочих.

В уголке, за рядами столов, стояла компания таких же легко одетых и сноровистых парней-мужиков. У каждого на поясе угрожающе скалилась такая же дубинка. Спала. Пока.

У одного из парней-мужиков на груди восседал небольшой, но тяжёленький металлический свисток.

Патрульные переговаривались меж собой, не спуская глаз с рабочих, следили за теми, кто открывал рот и следили за тем, что выходило из их рта. Чаще всего это были случайно застрявшие в зубах щепки.